PENNY DREADFUL

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » PENNY DREADFUL » ДОРОГА ДОМОЙ » the river goes where the current flows


the river goes where the current flows

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

the river goes where the current flows.
The bitter taste, the hidden face
Of the lost forgotten child
The darkest need the slowest speed
The debt unreconciled
♫The Hat - The Angry River (feat. Father John Misty & S. I. Istwa)


http://i60.tinypic.com/xg0j6w.png

story about us.
Грэйс не знала, куда едет. Маленький Гластонбери, где произошла большая трагедия для Нормана Уркхарта, потерявшего в результате операции обе ноги и не только надежду проявить себя в большом спорте, но и жить привычной жизнью. Ухватившаяся за дело как за возможность выбраться из Мюнхена, Грэйс не уточнила даже имя врача, пока обезумевшие родственники не вручили ей кипу бумаг с именем, которое заставило женщину внутренне сжаться до размеров пойманной в ловушку мыши. Тем не менее, необходимо было не выдавать своё беспокойство и вырывать победу из рук то ли когда-то, то ли всё ещё любимого человека.

names.
Ralf Moser & Grace Bateson
time & place.
городская больница Гластонбери, 2013.

Отредактировано Grace Bateson (2014-04-16 00:17:12)

+2

2

Если ад перфекциониста и существует на нашей планете, то  для меня в данный момент он сосредоточился в этой небольшой комнатенке, на двери которой металлическим холодом поблескивает табличка с выгравированным Mayers, M.D. Хозяин кабинета, ничем не примечательный ортопед городской больницы Гластонбери, решил уйти в отпуск сразу же, стоило моей ноге переступить порог этой богадельни, и судя по тому, что меня сейчас окружало, он-то как раз насчет обстановки не переживал. Я сидел на обычном офисном кресле, чья цена в базарный день не превысила бы и тридцати евро, а взгляд упирался в противоположную стену, которая была сплошь увешана пестрыми детскими рисунками. Вырванные альбомные листы, клочки из блокнотов, тетрадные развороты в клетку - все они были испещрены солнышками, домиками, цветочками и, конечно же, людьми, тела которых изгибались в таких причудливых формах, что про себя я сразу же наградил их синдромом Марфана. В детстве мне не нравилось рисовать - я считал это бесполезной тратой времени, потому что мои каракули впечатляли родителей гораздо меньше, чем, к примеру, самостоятельно выращенный бактериофаг или вызубренные названия костей на латыни. Хотя что я требую от детей человека, который, получив медицинское образование, оформил подписку на журнал "Очевидное и Невероятное"? То есть, я могу понять многое, но не высадку пришельцев на кукурузном поле в Техасе и последующую беременность жены фермера маленькими зелеными человечками. Когда я нервничаю, мне лучше не встречаться с людьми и переключать внимание на мелочи - психоаналитик советует складывать паззлы, причем желательно не на планшете, а вполне реальные кусочки фигурного картона, которые составленные в нужной последовательности количеством двух тысяч штук дадут мне изображение замка на утесе. Не знаю, для чего я взял головоломку с собой в Гластонбери - эта поездка не предвещала собой никакого стресса, за исключением, разве что, трепетного ожидания триумфа, когда мой доморощенный чемпион станет на ноги и скажет мне, что теперь готов для мировых рекордов.
- Scheisse! - вырывается сквозь стиснутые губы, и одним отрывистым движением я запускаю крышку от коробки с паззлом в стену. Несколько рисунков, до этого хлипко болтавшихся на разноцветных канцелярских кнопках, с тихим шелестом пикируют вниз и, застряв в щели плинтуса, робко зависают по стойке смирно. Один мой пациент - олигарх из Сибири, прочно обосновавшийся в Лондоне на протяжении последних лет двадцати - долго пытался научить меня материться по-русски, но, несмотря на все его старания, в самые ответственные моменты вместо знаменитого на весь мир "блять", из меня все равно прут лающие, отрывистые, но такие родные сердцу слова.
- Дерьмо, - повторяю на выдохе, уже более глубокомысленно и по-английски, - дерьмоооо, - как будто все еще не могу успокоиться и запускаю пальцы в волосы, уперевшись локтями в тонкую столешницу, засыпанную мелкими кусочками паззла. В кабинете тесно и душно, а на светлых жалюзи, призванных защищать пространство от мифических солнечных лучей, лежит ровный слой пыли, одна мысль о которой пробуждает во мне желание сначала наглотаться кларитина, потом подышать сальбутамолом, а после хорошенько почихать и почесаться. Именно в такой последовательности. Одна девушка в течение четырех лет совместной жизни пыталась внушить мне, что я не аллергик, а просто капризный тридцатилетний ребенок, но у нее ничего не вышло. Наверное, жаль.
- Здравствуйте, Тереза, это доктор Мозер, - номер благочестивой старушки, хозяйничающей в моем съемном доме в Гластонбери, с некоторых пор на быстром наборе, - Нет-нет, у меня все отлично, просто хотел узнать, не забыли ли вы о моей просьбе найти телефон какой-нибудь клининговой службы. Ну да, знаете, которые занимаются уборкой, - между делом пытаюсь подобрать паззл к кусочку с водой, - В кабинете так пыльно, а у меня аллергия, и было бы чудно... - мою глубокую мысль прерывает короткий стук в дверь и, так и не сумев пристроить в нужное место частичку морских брызг, я спешу закончить разговор, - Тереза, созвонимся позже, ко мне пришли. Входите,- повышаю голос, обращаясь уже к тому, кто пока что находился за дверью, а после наклоняюсь, чтобы поднять с пола несколько упавших паззлов.
- Знаете, вы совершенно зря тратите свое время, если надеетесь, что я передумаю. На досудебное урегулирование конфликта я не настроен, своей вины не признаю, так что можете передать Норману мои наилучшие пожелания, - поиски пропавших под столом кусочков головоломки затянулись, и я, право, не постеснялся высказать визитеру свою точку зрения, даже не удосужившись обронить в его сторону ни единого любопытствующего взгляда. Как выяснилось мгновением позже - очень зря.
- Грэйс? - каждый мускул моего лица напрягается во имя успешной попытки сокрытия истинной степени удивления, - Что ж, по крайней мере теперь я понимаю, почему адвокат Нормана так настаивал на личной встрече, - вышколенная годами самодисциплина позволяет мне собраться буквально за пару секунд и результативно расплавиться в улыбке с прищуром, - Соскучилась или решила лично пригрозить мне судебными взысканиями?

Отредактировано Ralf Moser (2014-04-16 04:30:12)

+2

3

Я ревностно сжимаю папку с бумагами по делу, крепкой хваткой прижимая её к груди и словно прикрывая все пять моих зияющих ран: по одной на каждую букву его немецкой фамилии. От "м" до "р" складываются в кровоточащие полосы на коже каждый раз, когда я вожу пальцем по рукописным отчетам и спотыкаюсь, будто об охотничью растяжку, о знакомую до надрыва фамилию. Как много других хирургов по имени Ральф Мозер может встретиться на моем пути? Мне хочется верить в нелепое совпадение так же, как хочется выиграть это дело - теперь ещё яростнее, когда работа уверенно превращается в самое личное и сокровенное, вырывая из сердечных закром то, что последние пять лет я игнорировала как живой факт. Бесплодные попытки вывернуть себя наизнанку и отказаться от прошлого приводят меня к такому глупому совпадению, что мне хочется истерически смеяться над стечением обстоятельств.
 - Вы и есть адвокат Нормана Уркхарта? Вам в кабинет доктора Мэйерса, - глядя на меня исподлобья через покосившиеся очки, проговаривает женщина в приемной. Я успеваю только вздернуть брови в жесте удивления, но англичанка не дает мне возможности задать очевидный вопрос, - Доктор Мозер временно расположился в этом кабинете, прямо по коридору и направо. 
Я снисходительно оглядываю ее непрокрашенные сухие волосы, которые предельно комично сочетаются с ее театральной уверенностью и строгим голосом - подобные дамы всегда нервозно реагируют на меня, что уж говорить о ситуации, в которой я намерена судиться с представителем этой больницы. Дистанция ни городов, ни стран, ни, черт возьми, континентов не смогла выдержать место необходимого предохранителя, дуло уже готово разрядиться, когда я грубым ритмом каблуков сокращаю расстояние до нужной двери в здании больницы.
Я была твердо уверена, что мне придется сцепиться с недалеким врачом из захолустного британского городка, который в силу недостаточного опыта просто не смог оценить возможные риски экспериментальных методов лечения. Это обещало занять не больше нескольких дней - пара уверенных визитов и недохирург сломается, я сталкиваюсь с таким далеко не первый раз: погрязшие в обыденности провинциальные врачи на грани кризиса среднего возраста готовы проводить операции под гипнозом, только чтобы после их облепили помойными мухами журналисты и репортеры. Я тешила себя мечтами о том, как наконец удовлетворенно выпью стаут вдали от "что сегодня на ужин", "в выходные нам нужно навестить моих родителей" и прочих пресловутых обязанностей семейной жизни, усталость от которой я отчаянно пытаюсь отрицать. Но когда я говорила себе, что мне нужна смена обстановки, я не требовала таких радикальных мер.

Even if Will calls
Doesn't mean fall out
We once had a thing I know, vanished
♫ Grizzly Bear – Will Calls

Ноябрь наступил, темный и голый даже в хлипких сумерках вечернего Гластонбери, сквозящего остатками закатных солнечных лучей в больничные палаты. В больнице остались только дежурные и - я почему-то уверена, что он так же никогда не торопится домой, переписывая размашистым почерком истории больных, несмотря на то, что работу можно забрать домой или выполнить завтра. Я знаю о том, что мне придется впервые встретиться с ним за глухие пять лет, уже пять часов. Пять часов сжались в серебряную пулю с траекторией выстрела между ребер. Я знаю, что не сорвусь, знаю, что буду держаться так же, как мне удавалось это делать четыре года, знаю, что даже на мгновение дыхание не собьется, если рукава ненароком соприкоснутся. Тем не менее, я прижимаю влажные ладони к тугой ткани плотной юбки, чтобы скрыть тревожность от самой себя - как максимум. Тонкое обручальное кольцо настойчиво соскальзывает с безымянного пальца под натиском трения, я мгновенно обращаю внимание на то, как кольцо цепляется о пояс, норовясь соскочить и закатиться под коматозника. В бессознательном порыве я сжимаю ладони вместе и сжимаю кольцо большим и указательным пальцем другой руки, а затем - вполне осознанно, намеренно - снимаю его и прячу во внутренний карман сумки. Мне хочется избежать разговоров о Каспаре так же, как хочется увидеть реакцию Ральфа на меня без примешанных обстоятельств. Волосы сдержанно забраны шпильками назад, я поправляю четкую волну волос у лба в инстинктивном жесте и уверенно стучу в дверь - совсем чужую и чуждую.
Я вижу его совсем таким же, как и пять лет назад — быть может, чуть более усталым и вымотавшимся, с отпечатками возраста на лице, прямо здесь — в тонких морщинах рядом с неизменно хищно прищуренными глазами. Матовая линия красных губ вырисовывает такую же натренированную улыбку — я была готова к этой встрече, поэтому ни на секунду не выдаю своего девичьего ужаса. Не дожидаясь приглашения и намеренно игнорируя его ехидные замечания, я прохожу в глубину комнаты и вальяжно откидываю с локтя сумку на свободный стул, разворачиваясь к Ральфу спиной и подходя к подоконнику. Кончик пальца скользит по подоконнику, собирая густую пыль, от чего я брезгливо морщусь, смахиваю грязь с кожи о лист бумаги и вполоборота поворачиваюсь к мужчине:
- Неужели в этом Гластонбери даже в больнице невозможно поддерживать чистоту? - демонстративно хмыкаю, окидывая взглядом захламленное помещение, и подхожу к Ральфу вплотную так, что если он ответит — слова горячим дыханием ворвутся мне в рот.
Рукой я слегка опираюсь о его плечо и, чуть приподнимаясь на каблуках, оставляю на его щеке красный, одновременно невесомый и жгучий поцелуй — кажется, всего лишь дружественный жест.
- Привет.
Дистанция мгновенно увеличивается и я возвращаюсь обратно, перекидываю сумку на спинку стула и расслабленно присаживаюсь, закидывая ногу на ногу в привычном жесте.
- Ты же понимаешь, что если я действительно возьмусь за это дело, тебе и этой больнице не выстоять?

+2

4

По правилам банального этикета, когда женщина входит в помещение, мужчине полагается встать - хотя бы для того, чтобы поприветствовать ее, и, знаете, гувернантки в детстве здорово потрудились, вбивая подобные прописные истины в мою светлую голову. Отложив в сторону тщательно подобранные кусочки паззла, я легко поднимаюсь из кресла, делаю несколько шагов по направлению к Грэйс и по привычке приваливаюсь бедром к столу, чья конструкция далека от фундаментальности дубового массива моего рабочего места в Лондоне.
- Полностью согласен. Если прямо сейчас я скончаюсь от отека Квинке, вдаришь по Гластонберийской больнице вторым иском? - она подходит так близко, что обонятельные рецепторы улавливают мягкий запах декоративной косметики, умело подчеркивающей ее настолько острые скулы, что, кажется, одно неосторожное движение, и на моей щеке появится еще один порез; первым я наградил себя сам, когда ранним утром избавлялся от трехдневной щетины.
- Выглядишь сногсшибательно, - вместо приветствия осознанно подставляю ее алым губам пораненную щеку, чувствуя, как хищно они касаются едва поджившей корочки, - за столько лет работы ты все же не смогла усвоить, что, идя в больницу, уместно выглядеть скромнее, - медленно выпрямившись, я отрываюсь бедром от угла столешницы и вдоволь наслаждаюсь нашей разницей в росте, с удовлетворенной улыбкой глядя на Грэйс сверху вниз, - тут люди теряют ноги, становятся инвалидами, в конце-концов умирают. Твоими услугами ведь не пользуются, когда все прошло успешно? - задав этот риторический вопрос, я касаюсь подушечкой большого пальца участка кожи, где сейчас сияет красный отпечаток женских губ, и, ощущая легкое саднение в порезе, начинаю педантично уничтожать следы недавнего поцелуя. Когда пять лет назад, приземлившись в Хитроу, я мерил пружинящими шагами просторный холл пафосного до тошноты отеля Savoy, номер Грэйс по памяти я набирал на дисплее мобильного телефона каждые пятнадцать минут - затем, наверное, чтобы тут же стереть, не успев нажать зеленую клавишу вызова. Мне почему-то казалось, что она тут же прилетит, стоит мне лишь сказать ей заветные пару слов; таким образом решение о нашем воссоединении, в моем представлении, лежало целиком и полностью на мне, но каково же было мое удивление, когда в ответ на свои пьяные признания в третьем часу ночи я получил решительное и бескомпромиссное "нет". Я был так оглушен и дезориентирован, что даже протрезвел, но потом почему-то все равно сунул голову под ледяные струи воды, как будто это в действительности могло хоть что-то изменить. Наверное, она почувствовала степень моей растерянности, ну или алкогольного опьянения, потому что через минут пятнадцать, когда я уже сидел на мраморном полу ванной и по моей шее стекали капли холодной воды, на телефон пришло короткое смс: "пожалуйста, не звони мне больше". Стерва, она прекрасно знала, что я и без просьб не набрал бы ее номер снова, но жирную точку все еще хотела оставить за собой. И тогда я нажал на вызов в последний раз, тогда я высказал ей все, что думаю о ней и ее гребаных ультиматумах - умолчал лишь о купленном кольце, которое вычурной коробочкой прожигало карман моего пиджака в тот злосчастный вечер - а после что было силы запустил телефон в противоположную стену, вызвав негодование в соседнем номере, где два состоятельных бизнесмена развлекались в джакузи с барышнями из эскорта, предварительно освободив безымянные пальцы от напоминаний о брачных узах. Кто-то прячет кольцо, чтобы хотя бы на ночь стать свободным, а кто-то, кто совсем не обременен обязательствами, по непонятным причинам хранит знак несостоявшейся помолвки вот уже который год.
- Самой не смешно? - расположившись напротив, я снова прислоняюсь задом к краю столешницы и обращаю на Грэйс свой почти по-отечески заботливый взгляд, - Мне плевать на больницу: если это порадует твои прекрасные очи, можешь хоть пепелище после себя оставить. Но так уж вышло, что опорочить мои поседевшие виски пока не удастся, - в притворном сожалении я развожу руками и, закатив по локоть рукава белоснежные медицинского халата, упираюсь ладонями в гладкую поверхность стола, - В любом случае, мне прямо болезненно любопытно посмотреть, как ты попробуешь на меня надавить. Я ведь сам учил тебя. Давай же, meine Liebe, потешь самолюбие.

Отредактировано Ralf Moser (2014-04-17 19:39:01)

+1

5

- Ты решил начать нашу беседу с очередного разговора о твоей выдуманной аллергии? - я чуть морщусь и с болезненным самодовольством ухмыляюсь, глядя, как Ральф старательно стирает остатки моего поцелуя с щеки. На мгновение в голове мерцает мысль о том, что он, словно порядочный мужчина, боится, будто красная помада — отчетливый след измены, но мне то ли совершенно не хочется верить в мысль, что Ральф обзавелся пассией, то ли я даже не могу поверить, что ещё кто-то сможет терпеть этого мужчину.

Он ушел тогда так спокойно, словно мертвое тело — гниющий символ моей непоколебимой любви – унесло южным течением. Затем я воевала — нехотя и беспорядочно, вытягивая его забытые вещи из углов квартиры и перечеркивая всю ту будущую жизнь, которую мы могли бы прожить, которую я порой проживала ярче, чем настоящую: в выдуманном задранном подоле свадебного платья, в спорах об имени ребенка и необходимости его музыкального образования. Затем, в одну мрачную ночь, он стал звонить — хриплым, пьяным голосом говорить об ошибках и любви, ни слова извинения, только фактом, будто бы я сейчас же должна накинуть пальто на голое тело и уже через несколько часов змеей извиваться на хрустящих простынях отельного номера. Затем я сказала «нет» - я перестала верить его голосу, перестала прощать каждый раз, когда он, в невозможности контролировать свою природу ублюдка, словно намеренно пытается мне сделать больно. Затем я спохватилась — подрагивающими руками сжимала телефон и норовила набрать его номер, вдруг, вдруг всё будет иначе. Затем — уже через год – я каждый вечер делила постель с Каспаром и, встречая вечером подругу, услышала: «А ты молодцом, держишься». Затем, всего за одну фразу, я вычеркнула её из своей жизни так же, как расправилась с именем Ральфа.

- Ральф, оставь эти неприкрытые комплименты, я здесь не за этим, - первым выплеском я смакую его имя, его «р», как густой ликер, слова вылетают таким естественным порывом, что кажутся фальшивыми и наигранными, я исподлобья рассматриваю его забытое лицо. Такое забытое, что у меня не сохранилось ни одной фотографии, и я реконструирую его образ заново: большой бледный рот, темные волосы с настойчивым налетом седины на висках и какое-то совершенно усталое, горькое лицо даже тогда, когда он смотрит взглядом вызывающим и бесовски живым. Мне кажется, он никогда ничего не сможет утаить.
- Что ты, мне нравятся твои седые виски, - я смотрю ему прямо в глаза с вызовом — совсем как порочная девчонка, привычка берёт своё и деловитость прогибается под натиском распутной игры, - Пожалуй, так ты даже похож на хирурга, а не на маленького капризного мальчика.
Я даю этому моменту всего несколько секунд, чтобы строго схватиться за шероховатую тёмную папку и выудить из неё несколько скрепленных металлическими скрепками листов:
- Мне жаль, что ты до сих пор так меня недооцениваешь, хотя ты, право, разочаровал меня, Ральф, - снова вытягиваю его имя ногтем по школьной доске так, что зубы сводит до невыносимой боли, а интонации выдают во мне ужимки героического злодея, который пытается довести до пены у рта доблестного героя, - Как думаешь, суду понравится, что ты оставил в пациенте кровоостанавливающую губку? - я скалю зубы, демонстративно разглядывая стройные печатные буквы на выглаженных листах, и не поднимаю взгляда на Ральфа из-под опущенных густых ресниц, - Впрочем, суд вообще не любит самодовольных врачей, которые берутся за неподтвержденные методы лечения. Искусственный сустав, серьезно? Почему ты просто не провел обряд экзорцизма и не свернул Норману шею? Даже это, на мой взгляд, выглядит гуманнее.
Я целюсь инстинктивно, как будто бы вслепую нащупывая каждое произносимое слово, которое будет злить, будет снова выводить его из себя. Ладони опираются на стул, и я медленно поднимаюсь в неудобстве смотреть на него откровенно сверху-вниз — совсем не здесь и не сейчас. По полу рассыпаны кусочки паззла и, странствуя по закромам этого помещения, мысли едва находят в себе силы, чтобы бороться с сентиментальным натиском сравнения этой недорешенной головоломки с нашими отношениями — как будто так и незаконченными. Даже моим глупым кольцом, смешанным с покоцанной мелочью во внутреннем кармане сумки. Я медленно обхожу стол с другой стороны, с неприличным любопытством вглядываясь в его записи — казалось бы, чужие письма читать запрещено, но я до сих пор чувствую себя полноправной хозяйкой в пространстве его жизни. Мятая бумага скользит под пальцами, неуемный карандаш скатывается и глухим стуком ударяется о пол, подбегая ровно к начисто вычищенной обуви Мозера. Я хватаюсь руками за край стола, находясь ровно за спиной мужчины, и чуть подаюсь вперед, будто бы для того, чтобы он отчетливее расслышал мои слова:
- Мне стоит включить диктофон для записи твоих оправданий?

+1

6

- Если в наших отношениях и было что-то выдуманное, то это явно не моя аллергия, - учтиво огрызнувшись, я делаю вид, что внимательно разглядываю собственные пальцы, на которых еще сохранились глянцевые разводы алой помады, чтобы буквально через несколько мгновений уничтожить их решительным трением кожи большого об указательный. В словах Грэйс есть доля правды; я никогда не был аллергиком в классически медицинском понимании этого термина, но существует ряд вещей, способных за короткий период вызвать у меня похожую симптоматику: грязь, шерсть, цветочная пыльца, но в большей степени непроходимая тупость и неспособность анализировать очевидные вещи. Задумчиво касаясь кончиками пальцев гладко выбритой щеки, я совсем не кстати вспоминаю о том, что по любому мало-мальски значимому поводу просторная квартира Грэйс наполнялась цветами. Комнатные растения в вычурных горшках, громоздкие букеты в напольных вазах и лаконичные композиции, расставленные в случайном порядке на большинстве горизонтальных поверхностей не всегда содержали открытки с именем отправителя, и эти таинственные анонимы доводили меня до эмоционального исступления, заставляя срывать голос, преодолевая сухое першение в горле, и кашлять ровно до тех пор, пока мое лицо не приобретет напряженно-пунцовый оттенок. На шее вздуются синеватые вены, а пальцы будут гнуть столовые приборы, пока локти до упрямого скрипа упираются в поверхность обеденного стола - и тогда Грэйс равнодушно скомкает белоснежную салфетку, лежащую на коленях, кинет ее на стол прямо в миску с моим любимым салатом и молча уйдет в постель смотреть фильм. Какой-то громкий и до омерзения бессмысленный. Пока я буду методично и даже как-то остервенело избавлять комнаты от цветов, ее вдруг охватят слезы, будто бы давно заготовленные, будто бы специально утаенные для этого момента слезы. Она уткнется в мою подушку и начнет пропитывать ее соленой влагой - с чувством тайного превосходства и торжественного облегчения, наполняя нашу общую постель своей собственной болью. Больше не думая о том, удастся ли ей задать мне ненужный, глупый и не требующий ответа вопрос: за что?

- Хм, ну раз комплименты сегодня не пользуются популярностью, могу сказать, что эта юбка тебя полнит, - пожимаю плечами и кривлю губы в безразличной улыбке. На самом деле - не полнит, а идеально выгодно подчеркивает контраст между осиной талией и излишне округлыми бедрами, и я ведь не надеюсь, что мой сарказм будет воспринят всерьез, зато разозлит, раззадорит, заставит обнажить острые зубы отнюдь не в благосклонной улыбке. Грэйс смотрит на меня в упор, по-юношески задрав острый подбородок, и я с энтузиазмом отвечаю на ее вызов, будучи уверенным в том, что вот-вот, и мне удастся выудить из ее пронзительно-голубых глаз нужную тональность, но именно в этот момент она бесследно исчезает.
- Если верить в твою успешность - прости, я не слежу за чужими карьерными взлетами - то суд любит дерзких брюнеток с классной задницей. Когда это оценят и присяжные, то о деле мы может и не начинать говорить, мое фиаско будет очевидно, - нет никакой логики в иррациональности человеческих эмоций, и мне никогда не удастся понять, каким образом шайка случайных людей могут судить любого, кто потратил большую часть своей жизни на образование. Мой горький опыт показывает, что спасение жизней ценят непозволительно высоко ровно до первой ошибки - а потом неудачники от медицины погружаются в ад, кишащий судебными исками, алчными родственниками безутешных пациентов и косыми взглядами коллег. Ничего интересного.
- Твой клиент сам захотел вставить в себя искусственные суставы, чтобы добиться успеха даже таким варварским методом. Видишь ли, синтетический материал в теле как допинг не расценивают, так что, - я тяжело вздыхаю в приторном сожалении поджимаю уголки рта, - Зато теперь Норман точно знает: не судьба. И никаких тебе душевных терзаний, никаких ультиматумов, - выделив голосом последнее слово, я цепко прислушиваюсь к внезапно повисшей в комнате тишине и наблюдаю за тем, как проступают на напряженных предплечьях яркие вены. Грэйс плавно поднимается со стула и начинает обход моего временного кабинета, вооружившись хищным оскалом львицы; я нутром чувствую ее приближение сзади, каждый миллиметр кожи словно наливается липким электричеством, и когда горячее дыхание обдает затылок волной приглушенного шепота, единственное, что я могу сделать, чтобы скрыть свою растущую заинтересованность - разрядиться сдержанным смехом.
- Я все же ошибся насчет успешности твоей карьеры, и тебе приходится подрабатывать репортером в какой-нибудь грязной газетенке? Диктофон. Это действительно забавно.

+2

7

Когда  при  мне  произносили твое имя, вот какое чувство я
испытывал: удар черноты, душистое и сильное  движенье;  так  ты
заламывала  руки,  оправляя вуаль. Любил я тебя давно, а
почему любил - не знаю. Лживая и  дикая,  живущая  в  праздной
печали.
© В. Набоков «Благость»


Каждый раз, возвращаясь к его томливому взгляду, пахнущим табаком крепким пальцам, натуго скрученной фигуре и этим губам — как будто бы нарисованным мягкой гуашью. Каждый раз, возвращаясь к этой поломанной линии воспоминаний из ласковых прикосновений, звериных захватов, крошечных поцелуев и размашистых влажных скольжений языка. Каждый раз я до глухоты замираю в ожидании, что ещё секунда — и, кажется, стены сожмутся на моем расслабленном теле, а воздух перестанет поступать в лёгкие, так яростно я сдерживаю неизменно уже пять лет подступающие по-подростковому слезливые эмоции. Мне всегда казалось, что если я встречу его, совсем случайно, в аэропорту, городском парке, торговом центре или, черт возьми, на пороге своей квартиры, я, как убитое ожиданием животное, брошусь в его объятия и поклянусь больше никогда не отпускать. Так мне кажется всегда — быть может, чаще после третьего бокала вина, и только оказавшись в такой катастрофической близости, я могу лишь набрать полные легкие воздуха в невозможности выдохнуть.
- В таком случае, на заседание я надену именно эту юбку, чтобы не привлекать твое внимание к моей классной заднице, - щурюсь и с рычанием произношу каждую букву, как будто бы совсем не от злости или агрессии — скорее, в одержимо-требовательном желании сдерживать себя ещё час, день, неделю или, по глупым и неосуществимым надеждам, всю жизнь. Я, как всегда, передразниваю его томный тон, растягивая слова в густом звучании своего, скорее, резкого голоса, потому что его комментарии вызывают смешанное чувство: желание детского передразнивания, глупой перепалки и совсем неожиданное ощущение трогательности этого момента, когда он так отчаянно пытается раззадорить меня, ударяя вслепую и промахиваясь.
- Но ты ведь согласился, Ральф, - в торжестве его оправданий хмыкаю я, - Неужели твоего великого врачебного опыта не хватило, чтобы оценить все возможные риски? Знаешь, не будь бы я здесь в роли представителя Нормана, я бы с удовольствием отчитала тебя, - я чуть улыбаюсь всё так же, ему в затылок, но в растянутой кошачьей интонации легко уловить звон ехидной ухмылки, - У меня в голове совершенно не укладывается, как тебе в голову пришло рисковать своей карьерой, - конечно же, укладывается — ты ведь всё тот же самоуверенный и не по возрасту амбициозный звереныш, - Ради такой сомнительной операции. Предвосхищая твои новые комментарии о том, как я далека от медицины, скажу, что мне достаточно увидеть результат. И это поражение, Ральф, причем бескомпромиссное, как никогда.
Я не знаю, почему мне так остро хочется уколоть его этой неудачей — знаю ведь от общих знакомых и о том, что произошло с отцом, и о том, как Мозер сменил даже направление своей деятельности, но всё равно упрямо стягиваю веревками своего голоса напряженную мужскую шею. Будто бы исступленно пытаясь задавить и этим выдавая свою на самом деле совсем не свойственную мне слабость, ведь не комментарий о фигуре так лихо задел моё самолюбие и вырвал хищные интонации из горла. В каждом жесте, в каждом слове я почему-то пытаюсь поставить себя выше, я разговариваю с Ральфом почти так же, как разговариваю с другими обвиняемыми, встречающимися мне на пути. Неизменно запугивая не только взглядом и пышущей уверенностью, но и зыбкими представлениями окружающих людей о морали, чести и нравственности. И, конечно же, о плате за каждую ошибку, какой бы мелочной она ни была. А если вдруг ошибка стала фатальной — приходится слышать не необходимое «я так скучала», а ревностное и холодное «никогда».
- Это становится смешно, - я шумно выдыхаю так, что натиск горячего воздуха с пересохших губ вычерчивает прямую траекторию к сдавленной моим дыханием шее мужчины. Его смех кажется мне совершенно нервозным, я знаю это, я не забыла ни одну его реакцию, и сейчас чувствую себя как никогда уверенно и растерянно одновременно: я знаю, когда он будет врать, а когда — говорить приглушенную правду, просто потому, что ещё ни одного человека в своей жизни я не изучила так до саднения в горле хорошо, как никто, кроме меня, не изучил Ральфа Мозера. Я отрекаюсь от любых мыслей о переменах в его характере, взглядах на мир и поведении, я вижу всё того же Ральфа, и, к своему ужасу, всё того же моего Ральфа. Грубый взгляд бьется в его затылок, я не делаю даже малейшего движения, испытывая, как долго он сможет продержаться в такой кровоточащей близости и не обернуться назад — то ли в наше прошлое, то ли просто к моему лицу.
- У нас всего два варианта. Либо мы оба прекращаем эти взаимные уколы и занимаемся делом, как подобает это делать профессионалам — или хотя бы одному профессионалу, либо,  - спокойный голос с шумом замолкает на несколько секунд, я чувствую, как под кожу на ладонях забились резаные осколки паззла, и переставляю их — инстинктивно вперед, - Ты сам всё прекрасно понимаешь.

Отредактировано Grace Bateson (2014-04-20 23:22:55)

+1

8

Через пару дней исполнится ровно месяц с тех пор, как я лишил талантливого фристайлиста Нормана Уркхарта не только чемпионских амбиций, но и банальной возможности вести привычный образ жизни. Когда его жена, буквально по кусочкам вылепленная умелыми руками пластических хирургов, картинно заламывала тонкие запястья и взывала к моим гипотетическим детям ("как бы вы почувствовали себя, если бы вдруг осознали, что больше никогда не сможете пробежаться по пляжу со своими детьми?), я смотрел на нее как минимум с непониманием, а если уж говорить совсем откровенно, то хотел позвонить охране и попросить ее сопроводить излишне эмоциональную барышню в кабинет психолога. Во-первых, у меня нет детей, а если бы и были, у меня хватило бы ума найти достойную альтернативу забегам по пляжу. Во-вторых, протезирование и реабилитация пациентов, перенесших ампутацию конечностей, на сегодняшний день находятся на таком уровне, что, при желании, Норман сможет, если не бегать, то уж ходить по пляжу - абсолютно точно. А в-третьих, мертвый муж с ногами для вас болен ценен, чем живой инвалид? В ответ она назвала меня бессердечной скотиной и ужасным врачом, а потом громко хлопнула дверью. И если насчет ужасного врача я спорить и не собирался ввиду абсурдности данного факта, то вот моя мифическая бессердечность резала слух уже не в первый раз. Что ей толку от моих эмоций? Разве кому-то в данный момент стало бы легче, если бы я присоединился к хору плакальщиков по загубленной карьере Нормана, разве, покорившись моим слезам, они бы отозвали многомиллионный иск, или, быть может, поменяли мнение о моем профессионализме? За сочувствием я бы отправлял людей к психоаналитикам: они берут почасовую оплату, а в будущем им сложно вменить нечто большее, чем доведение до суицида.
- Спасибо, что уточнила. А то мне почему-то казалось, что каждое твое действие направлено как раз на то, чтобы привлечь мое внимание. Но, выходит, я ошибся, - с видом проигравшего мне приходится развести руки в стороны и скорбно поджать уголки рта. Грэйс сейчас напоминает мне пятнадцатилетнюю школьницу, изо всех сил старающуюся доказать родителям, что она уже взрослая и достаточно самостоятельная для того, чтобы не ночевать дома, чтобы уезжать из города с друзьями на выходные, чтобы позволять понравившемуся мальчику стягивать с себя белье на заднем сиденьи папиного авто и даже не пытаться при этом врать о любви. Но вся проблема в том, что я не имею ни малейшего отношения к родителям Грэйс, а ей, в свою очередь, уже давно не шестнадцать, поэтому сама ситуация вызывает во мне некую помесь умиления и любопытства: как минимум, как далеко она сможет зайти в попытках утвердить мнимую независимость.
- Не путай, пожалуйста. Я называл тебя далекой от медицины, но недалекой - никогда. В этом случае я бы не стал спать с тобой даже при наличии такой классной задницы, - когда я выговариваю свое фирменное "р", и корень языка упирается в заднюю стенку глотки, я буквально кожей чувствую, как сбивается ее дыхание на моей шее. Произношение истинного немца всегда можно с легкостью отличить именно по одной этой букве, в то время как иностранцы пытаются подражать нам, толкаясь кончиком языка в твердое небо или же забавно картавя.
- Скажи мне, ну а тебе-то что с моей неудачи? - в свойственной мне манере я лениво растягиваю слова, меланхолично рассматривая стенку напротив, - Неужели все так плохо, что ты сейчас с помощью этих громких слов пытаешься самоутвердиться? - медленно поворачивая голову вполоборота, я подчиняюсь ориентирам жаркого дыхания и прикрываю глаза в полутоне улыбки, - Чем меньше смелости, тем ярче помада, м, Грэйси? - еще пара-тройка миллиметров - и я могу стирать густой матовый слой собственным жадным ртом, могу властно хватать ее губы зубами в исступленной попытке за несколько секунд вернуть упущенные пару лет, но где-то под  ребрами есть ощущение, что такую вольность мы друг другу сейчас простить не способны. Максимум, который я могу себе позволить - мимолетное касание виском выбившейся пряди ее шелковистых волос - и, вдохнув запах знакомого парфюма, тут же отпрянуть.
- Что я должен понимать? - повернувшись к ней лицом, я будто копирую ее позу, упираясь ладонями в поверхность стола, - Мне кажется, это тебе пора понять, что как только мне надоест играть с тобой в гляделки, я сообщу своему адвокату о конфликте интересов, и обвинение станет представлять кто-то другой, - я хочу усадить ее к себе на колени и мучительно долго гладить по волосам, пока она наконец не признает, что ей на самом-то деле плевать на Уркхарта, и вся эта драма изрядно надуманна.
- Но давай ты постараешься, чтобы мне не надоело? Я, откровенно говоря, очень скучал.

+1

9

Совершенно, совершенно не выношу помещение, в котором я нахожусь. Кажется, будто бы присутствие в нём Ральфа должно хотя бы на мгновение сделать эту затхлую комнату местом  раскаяния и искупления, которого я так неосознанно ждала , но пыль, копошащаяся между подоконником и оконной рамой, въевшаяся в трещины деревянного стола и покрывшая старые и совсем ненужные никому в эпоху цифровых технологий энциклопедии, как будто бы подбивает и  меня разразиться аллергией. Разойтись пунцовыми пятнами по груди или же задохнуться в приступе кашля, сжавшись на наскоро вымытом полу, - мимикрировать тем самым под фальшивые болезни Мозера. Но я не могу никуда скрыться, лишь беглым взглядом окидываю помещение, пытаясь подавить накатившее отвращение и усталость от пегих створок жалюзи и разбросанных по столу листов. Совсем не могу не потому, что должна была сюда прийти — кому нужна эта личная встреча, как не накаленному женскому сердцу? Затея с каждой секундой начинает мне казаться одновременно всё более глупой и всё более сладостно напряженной — я получаю особое удовольствие, перехватывая разряды волнения в выговариваемых им до сих пор горбатых английских буквах, неестественно размеренном дыхании и скрипу ногтей об острый угол стола.

- Ты пытаешься меня спровоцировать, говоря о смелости? - голос должен был звучать звонко, но в едином волнообразном прикосновении мужских пальцев к моему виску из горла вырывается, скорее, хриплый шёпот — как будто бы кто-то инстинктивно переключил мой режим поведения, когда только сознание пытается противиться. Спровоцировать, инфантильно взять на слабо, а потом — ударить самым приторно болезненным. Ральф прекрасно знает, как злит меня детским Грэйси — просто потому, что я единственно ему позволяла называть меня так и даже порой млела от непривычно нежного обращения, возвращающего меня всего лишь ласкательной формой имени в состояние первичного, невинного и детского покоя. Мне до сих пор кажется, что эта вольность стоит в миллиарды раз дороже, чем те вольности, которые я позволяла ему в кровати — от необъяснимого вытесненного, в условиях которого я как будто бы отказывалась признавать в себе маленькую девочку.
- Я бы не приехала, если бы мне сразу сказали имя хирурга, против которого мне придется выступать, - сухо произношу я, намеренно сохраняя двойственность произнесенного: может, слова демонстрируют, как одержимо я не хотела с ним сталкиваться, может — как до сих пор внутри меня распирают шипы пережитого. Единственное, что я точно знаю, – это то, какими до скрежета на зубах притягательными мне кажутся губы Мозера, каждый раз, когда они становятся источником родного, какого-то неповторимого акцента.

Некоторые антропологи считают, что в человеческих инстинктах заложена схема сопряжения сексуального и голода. Любовница оставляет след зубов на плече мужчины, уподобляясь первобытным дикаркам в своем естественном порыве. Миф о жадной любви и пожирающих друг друга в девиантном порыве страсти существует устоявшимся элементом человеческого сознания, продиктованного будто бы самой природой — совокупляясь, самка богомола обезглавливает самца, чтобы добиться более длительных спазматических движений. Самка богомола пожирает самца во время полового акта во имя собственного удовольствия, человек же воображает, что существа женского пола пожирают его, завлекая в губительные объятия. Прекрасный образ пресловутой femme fatale, чтобы избавить свою жизнь от навязчивых воздыхателей. Мифология продиктована постоянным страхом, где бушмены видят женщин, превращающихся в гиен, а многие народы верят в искусительных суккубов и кровопийц, которые, словно сирены, завлекают мужчин в свою постель и до смерти иссушают мужское тело. И кажется, что один неверный (или же, напротив, до предела правильный) жест — и я перекину свое напряженное тело через стол, обвив жадной, предательски лишенной кольца рукой шею Ральфа, чтобы разбить каждое сказанное сейчас или пять лет назад слово вязким поцелуем, поглотить его в страстном, словно совсем биологическом порыве. Другой неверный жест — и мое существование на ближайший месяц обратится в единственную самоцель лишить доктора Мозера вычурно чистового резюме и карьеры в целом.

- О, Ральф, мне кажется, у этого дела есть все шансы закончиться быстро и болезненно, причем в отношении Уркхарта ты уже перевыполнил норму болезненного и занял свою очередь, - губы изгибаются в привычной ухмылке, не позволяя прорваться слабине, которая уже будто в каждом вдохе, в каждом скрежете кончиков ногтей о поверхность стола бьется наружу, и только выделанные фразы и сдержанные оскалы стараются залатать каждую трещину в броне, - Мне почему-то кажется, что тебе эта игра нравится не больше, чем мне. И ты скучал совсем не по этим мелочным перепалкам, как и — твоя взяла – Я.

Hurt myself again today
And, the worst part is there's no-one else to blame
Sia - Breath me

Отредактировано Grace Bateson (2014-05-07 14:55:24)

+1


Вы здесь » PENNY DREADFUL » ДОРОГА ДОМОЙ » the river goes where the current flows


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC