PENNY DREADFUL

Объявление

http://idolum.rusff.ru ждем вас

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » PENNY DREADFUL » ПРОВАЛЫ В ПАМЯТИ » Funeral Song


Funeral Song

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Funeral Song.
Just one big lie
Such a perfect illusion
I made you mine
Just to hurt you once again


https://24.media.tumblr.com/a1205cae5451a3faead08c90ed50b30f/tumblr_n4pd3cnkjj1sfncemo1_500.gif

https://31.media.tumblr.com/da251c641a1d41f2cde99c4f9b360e5b/tumblr_mtjcsgUaxu1r2qioio1_500.gif

story about us.
- Я не смог её уберечь. В который раз не смог. Только на этот раз навсегда.
- Я не смогла больше этого выносить. Мне просто все надоело. Надоело так жить.
- Я не думал, что она останется. Не из-за меня уж точно. И я боялся, что я её потеряю.
- Я не думала, что я останусь. Я не боялась. Я не боялась все потерять.
- Но она осталась.
- Но я осталась.

names.
Mikaela Andersen feat. Drake Norton
time & place.
12 октября 2014, Магдален Стрит, 102.

Отредактировано Drake Norton (2014-04-29 00:55:50)

+1

2

Оборвалось.
Содрогнувшийся мир исчезал постепенно
Стирались линии, таяли стены
И проступали контуры мира иного.
А где-то с тревогой по-прежнему ждали
Дрожащими пальцами трубку сжимали
И набирали все тот же номер.
(c)

Серость. В воздухе ощущалась серость. В сожженном, прокуренном воздухе ощущалась серость. Уж который день, месяц, год… Целую вечность. Я устала, я слишком долго жила с этой усталостью, с этим непреодолимым чувством безысходности и скуки. Конечно, сама виновата. Конечно, стоило получить образование, найти работу, выйти замуж, родить ребенка, растолстеть и сесть на диету. Замечательно все это, но, разве не такая же скука сдавливала бы виски и монотонно затягивала бы удавку на шее? Уж лучше свободна серость, чем то, что зовется нормальной жизнью.
У меня не было примера перед глазами, я не знаю, какого это – быть правильно счастливой. И неправильно счастливой тоже не знаю. Только в непонятном дурмане, утопая в дыму и пьяных криках, проводя вечера в компании незнакомых людей, встречая рассветы в объятиях все тех же непонятных личностей. Как будто это могло называться жизнью, как будто это ею было.
Мне казалось, что я никогда не вырвусь из круга, никогда не остановлюсь и не оживу. Хотя считала себя живее всех живых. Я ненавидела, когда такое происходило, все эти бесконечные депрессии и пустые коридоры. Пустые в моей голове. Я бежала по ним, бежала, задыхалась, падала, ползла… Они все не заканчивались и не заканчивались. Я прижигала себе ладони сигаретами, надеясь вырваться из этого ада. Не помогало. Никакая физическая боль не могла вытащить меня из этой клетки.
Потому что клетка – это я сама. Потому что ненавижу я саму себя. Всегда. У меня была лишь Гаэль, один единственный человек на целый космос моего мира, ради которого стоило держаться, который мог меня удержать. Моя дорогая сестра, я никогда не искуплю свою вину перед тобой.
Я люблю тебя. Безумно, безудержно и нелепо. Как и все, что я делаю, хотя ты и стоишь особняком в моей жизни. Единственная не смазанная картинка. Мой шедевр, созданный не мною, как часто я останавливалась на краю, лишь вспоминая о тебе. Но последнее время я все чаще делаю этот шаг вперед. И все, что у меня есть, это чувство вины. Я не могу бросить Гаэль, но не могу и дальше идти по этому коридору, мне кажется, я знаю, что там, в конце, мне кажется, я готова с этим встретиться.
Сейчас. Совершенно точно. Меня ничего не держит, теперь я знаю, что Гаэль сильная, что она справится, что ее жизнь станет лучше без меня. Чище, правильнее… Всегда.
Я слышу, как бьется мое сердце. Закрываю глаза и вижу, как оно бьется. Как же я спокойна, когда ломаю сигарету о бортик ванной, как же я спокойна, когда стою на краю. Это не будет чем-то спонтанным, я всегда знала, что именно так и закончу. Я всегда хотела сама сделать этот шаг.
Сделать хоть что-то правильно.
Моя депрессия затянулась, по-моему, это заметила даже Альба. По крайней мере, она больше не смотрит так презрительно. Может, она меня понимает, а может, ждет, когда я избавлю ее жизнь от своего присутствия. Мне жаль, что я не могу поговорить с Дрейком, потому что… То есть, я могу с ним поговорить, хотя это и мало похоже на разговор, но тем не менее, я понимаю его ответы, но я не могу спросить его о том, что будет после.
Просто не могу.
Я часто смотрю на его фото, теперь перекочевавшее в мою – нашу – комнату, и думаю, как это. Как это будет? Мне хочется озвучить свой вопрос, но каждый раз, когда он дает мне понять, что он рядом, слова – именно эти – застревают в горле.
Как это нелепо – как и вся моя жизнь, впрочем – привязаться к тому, кто давно умер. Может, это мне передалось генетически? От матери? Она вот, наверняка, меня не вспоминает, не знает даже. Как и отец, он никогда не спрашивал у Гаэль, как живу я.
Никому нет дела.
Дрейку вот есть. Хотя, возможно, он также мается со скуки, а потому и возится со мной. Я не знаю причин и не знаю следствий. Я никогда его не видела и никогда не слышала, но узнаю его голос из сотен тысяч других, я узнаю его глаза, волосы и, кажется, даже запах.
Я узнаю Дрейка, хотя никогда его не знала.
Потому мне кажется, я схожу с ума. И мне уже необходимо знать, что же там, в конце коридора. Можно было бы накачаться наркотой и эпично сдохнуть, можно было перерезать вены, шагнуть с крыши, слететь с обрыва на машине, повеситься, застрелиться, нажраться таблеток, выпить кислоты… каждый день у меня были миллионы шансов. Я могла просто воткнуть в себя кухонный нож, которым Альба режет мясо. Но вместо всего этого я просто лежу в остывшей уже ванне и выкуриваю, кажется, четвертую подряд сигарету. Мне дерет горло. И почему-то хочется плакать.
Мне хочется плакать уже тридцать четыре дня. Я считаю. Ровно столько времени длится моя депрессия, ровно столько я иду по коридору. Ровно столько я стою на краю.
Ты не можешь нормально жить, когда у тебя ничего нет. Даже себя. Моя жизнь изначально была бракованной. Где уж тут вылезти и удержаться.
- Дрейк, - шепчу я очень тихо, едва разлепляя пересохшие губы, не для того, чтобы позвать – чтобы убедиться в том, что я одна.
Сейчас. Сейчас я одна, в этой богато оформленной ванной, примыкающей к моей спальне, я одна. Сейчас я одна во всем мире. Одна. Всегда.
И я чувствую, как слезы щекочут шею. Я не плакала тридцать три дня, на тридцать четвертый плотина рухнула.
Делаю глубокий вдох, чтобы, наконец, избавиться и от желания, и от удушающей своим присутствием мысли. Но вместо избавления, воздух повсюду раскаляется до той степени, когда уже чувствуешь противный привкус крови, железа и боли в горле. Только хуже. Опять. Вспоминаю, что это уже проходила. Уже пыталась выпрыгнуть, уже терпела ухудшения. И снова. На те же грабли. Жизнь меня не учит, лишь грубо - рубанком по живой коже, до мяса, до костей, подстраивает под себя. Словно хочет вставить меня в несоизмеримо маленькую дырочку на своей полке. В ряд с такими же обтесанными и исковерканными потеряшками.
Наверное, я бы спросила, за что все это. Но не буду, потому что знаю, что ответят. Знаю, что есть причины. А в прочем, не поэтому. Просто это лишние мгновения, лишняя боль. Только ждать, ждать, что отпустит. Ждать, что тело сломается, сжалится. Отпустит душу.
Вы представляли себе свои похороны? Плачущие родственники, друзья. Запах успокоительного и смерти. Глухой стук земли о крышку гроба. Счастливая улыбка на фотографии с именем и датами. Редкие цветы на годовщины. Вот и все.
Это не страшно, уже не страшно. Теперь это было бы наградой. Но не отпустит, не позволит уйти.
Но у меня даже этого не будет. У меня будет только Гаэль, может быть, Альба, и где-то в глубине комнат этого странного дома будет Дрейк.
Я бы жила ради него. Я бы жила с ним. Я бы хотела этого, но проблема в том, что он уже умер. Проблема в том, что я опоздала. На целую жизнь.
Последняя затяжка. Последняя сигарета. Последний вдох.
Последняя я. Закрыть глаза и погрузиться в воду. Вот и все.
В конце коридора ничего нет…

Отредактировано Mikaela Andersen (2014-04-29 03:35:50)

+2

3

Я уже давно привык, что ты не ночуешь дома.
Что ты уходишь, когда захочешь, и возвращаешься, когда вздумается.
Я привык, что ты закидываешь ноги на каретку кровати и, широко раскинув руки, лежишь на смятом одеяле, игнорируя подушку и глядя в потолок. Меня не злит твое упрямство, когда я по возможности аккуратно сдвигаю тебя, чтобы ты не пачкала спинку твоей – моей – лежанки измазанными в мазуте и масле автомастерской подошвами, но ты вновь и вновь возвращаешься в исходное положение, потому что плевать хотела. Ты ведь однажды кричала, что останешься тут жить, во что бы то ни стало, и как бы я ни старался тебя выгнать. И ты следовала этому постулату твердо и решительно.
Я привык, что ты постоянно под кайфом. Мне нетрудно тебя понять, я сам был таким когда-то. Но ты меня огорчаешь, разочаровываешь этим своим состоянием, потому что когда ты такая и когда ты сидишь в своей – моей – комнате и говоришь вслух, ты никогда не бываешь веселой. Ты всегда рассказываешь что-нибудь печальное, жалуешься или злишься, ненавидишь или бесишься. Я не знаю, с чего тебе кажется, что со мной только об этом можно говорить. Если ты докопалась до того, кто я и кем был, прочтя старые газетные статьи и посмотрев фотографии, это ещё не значит, что ты меня узнала.
Я привык, что ты врубаешь горячую воду в душевой на полную мощность и долго стоишь в кабинке. Пока все стеклянные и зеркальные поверхности полностью не запотеют, пока по ним не побегут капли конденсата. Я пишу тебе, выводя на двери душевой буквы в отражении, и в расчищенных полосках виднеется твоя распаренная, розовая кожа. Ты привыкла, что это чуть ли не единственный верный способ со мной связаться и построить хотя бы подобие диалога, не прибегая к помощи Гаэль. И ты никогда не протестовала из-за того, что я был с тобой в ванной. Какая разница. Я все равно давно мертвец.
Я привык сидеть и смотреть, как ты спишь. Ты все равно не чувствуешь моего присутствия и не знаешь, что я рядом, пока я сам не захочу тебя об этом оповестить.
Я много к чему привык.
К тому, что ты присвоила себе мои концертные футболки, бесцеремонно шаришься в северном крыле, не убираешь за собой чашки, стряхиваешь пепел на пол, даже к тому, что ты мою фотографию поставила в спальне и пялишься на неё.
Но главное – я привык к тебе.
И именно поэтому я ничуть не насторожился, когда тебя долго не было. Это в твоем характере – исчезать, не объявляя сроков и явок.
Проблема в том, что ты всегда возвращалась, рано или поздно. Громко топала по лестнице, что-то кричала, хлопала дверьми – в общем, всячески давала понять, что ты дома, что ты здесь. Обычно на этом мой покой заканчивался, и я не знал, куда от тебя деться – разве что в благословенный Самайн я получал возможность свалить и сматывался со своими друзьями на сутки, как обычно, не попадаясь никому в особняке на глаза. Но в тот день я был в доме. И я опоздал. Так фатально, как никогда еще не опаздывал.

У Мики была дурацкая привычка часами лежать в наполненной до краев ванне. И ладно бы она просто валялась, курила, слушала музыку и пила вино, нет. Эта девчонка постоянно ныряла и пускала пузыри. Несколько раз я попадал на этот спектакль. В первый раз я основательно психанул, когда по истечении трех минут она по-прежнему была под толщей воды. Я прекрасно знал, что Мика никакая не пловчиха, так надолго задерживать дыхание она просто не умеет, а, значит, у неё на уме было совершить нечто жуткое. Я выдернул пробку. Выдернул, но не отбросил, оставил плавать рядом, извиваясь на длинной цепочке из крупных звеньев. Я просто не хотел выдать себя, совершая слишком резкие действия, иначе Мика бы все поняла. А так она могла подумать, что случайно задела затычку ногой.
Вода с утробным журчанием начала утекать в сливное отверстие, понемногу освобождая Андерсен. Она наглоталась, но ничего страшного с ней не произошло. Я так злился на неё, что ушел сразу же, едва её нос показался на поверхности.
Во второй раз я вселился в неё. Это оказалось ещё действеннее. Я не успел оценить особенности нахождения в её теле, вообще почти ничего не соображал, и единственной моей целью было заставить её немедленно вынырнуть и отплеваться, что я и сделал. Управлять Микой было легко, очень легко, она совершенно не сопротивлялась. Я убедился, что она очнулась, обнаружила себя перевесившейся через бортик ванны, откашлялась и вытерла лицо. Возможно, она заплакала, потому что у неё снова ничего не получилось, но у меня уже не было сил – моральных сил – чтобы смотреть на это, иначе вместо поглаживаний по плечам и утешений на запотевшем стекле я бы отхлестал её по щекам или того хуже оттаскал за волосы.
Когда Мика так делала, я её ненавидел.
Когда пыталась покончить с собой, прижигала руки сигаретами, резала себя – короче, причиняла себе физическую боль. Судя по тому, что она мне рассказывала, ей жилось нелегко, но, черт возьми, я-то знал, что смерть не выход. За сорок-то лет я осознал, что со мной случилось, проанализировал этот опыт и сделал выводы. Сколько бы я сейчас отдал, чтобы снова жить. Пусть мне было бы уже 68 лет, и я был бы стариком с седыми волосами, но я бы ж и л. Ел приготовленную Альбой еду и чувствовал вкус, сидел бы в тени в саду и ощущал прикосновения ветра к своему изборожденному морщинами лицу, мучился бы подагрой и остеохондрозом. Может быть, у меня была бы жена, дети, а то и внуки. Нет, мне неплохо сейчас. И силы есть, и общаться с грехом пополам могу, у меня даже есть друзья, но это все не то. Неполноценно. И, хоть я и не жалуюсь на свое существование, внутри всегда будет немного пусто и одиноко, потому что это все – не жизнь, как ни крути. Я не хотел такого для Мики. Я даже не был уверен, что она останется после смерти. И мне жутко хотелось, чтобы она жила.
Но кто я, в сущности, такой? Потерявшийся во времени, застрявший между мирами сгусток энергии. Что я могу ей предложить, если я даже не мужчина в полной мере?
Это все ничего не значит. Я ничего не значу. Она относится ко мне как к чему-то само собой разумеющемуся. Просто так получилось, что ей приходится соседствовать с призраком бывшего рокера, сторчавшегося в собственном зимнем саду.
Но я ничего не мог с собой поделать. Казалось бы, гораздо правильнее было бы оставить её в покое, пусть делает, что хочет, чужая же девка по сути. Помрет и ладно. Только Мика уже была н е_ч у ж а я. И я потакал своему желанию приглядывать за ней. Даже спасать её. Может быть, я так хотел оправдать свое затянувшееся существование, хотя бы за её счет. Но мысль о том, что я ничего не значу не оставляла меня. Я помнил это. И не ждал никакой благодарности.
За это я её ненавидел тоже.


Когда я наконец пришел, было уже слишком поздно.
Твои выбеленные волосы стелились по воде, змеями наползая на застывшее лицо и прилипая к стенкам ванны. Руки расслабленно покоились около тела, пальцы сложились едва ли не в балетное па. Из чуть приоткрытого рта не бежали тонкой струйкой пузыри. А глаза были закрыты. Закрыты спокойно, будто ты просто уснула.
Рядом валялся мусор. Помятая пачка из-под сигарет, опрокинутая пепельница, рассыпавшиеся окурки, повсюду пепел. Какая-то фольга, полиэтилен – что ты там ещё курила? Твоя одежда была скомкана и разбросана по всей комнате.
Я попробовал вновь вселиться в тебя, но не смог. Замещать уже было нечего, твой дух куда-то ушел. Я не мог завладеть мертвым телом. Но я не верил, что это конец. Я надеялся, что ещё можно тебя вернуть.
Запрыгнул в ванну, по колено уйдя в воду. Конечно, не почувствовал ничего, никакой сырости. То ли от злости, то ли от отчаяния сил прибавилось, я даже смог удержать тебя и положить твою голову на бортик, успев поправить съехавшее мокрое полотенце. Но ты была слишком мягкая и тяжелая, ты никак не реагировала.
Я ещё собрался с силами и со всего размаху влепил тебе пощечину. Сначала одну, потом другую.
Хуже всего было то, что дыхание к тебе не возвращалось. В легкие не поступал воздух, грудь не приподнималась, ты не шевелилась.
Ты умерла.
Ты умерла, Мика.
- Девочка моя… - вырвалось, просто вырвалось. – Зачем ты это сделала? Зачем?!
Я просто обнял твою голову, прижал к себе – секунд на пять, на большее меня не хватило. Осел все в той же ванне, закрыв лицо руками.
Сколько ты так пролежала?
Когда бы тебя обнаружила Гаэль, как всегда уматывающаяся на работе?
Не знаю, сколько я так просидел, глядя на твое безжизненное тело. Никогда не думал, что у призрака может случиться ступор, что я могу впасть в шок.
Если бы я мог, я бы плакал. А так мое лицо просто морщилось, глаза щурились, но слезы как таковые были мне недоступны. Но можешь быть уверена – я рыдал. Рыдал, упав на колени, убирая с твоего мертвого лица мокрые тонкие прядки, отлепляя их от посиневших губ.
Я был уверен, что ты не останешься. Мне осталось смотреть на тебя всего несколько дней, пока твой гроб не увезут на кладбище – туда я попасть не смогу.
Я встал с колен. Теперь мне было нечего опасаться, ты все равно не узнаешь, что я тут был, что я пытался сделать. Я не знал, откуда во мне столько силы, столько боли, это было ненормально, я ведь давно умер, и я видел множество смертей, но почему-то именно твоя меня потрясла.
Я замахнулся и ударил кулаком в красивое зеркало в дорогой оправе, разбив его настолько сильно, что осколки дождем посыпались на пол и в раковину. Я все равно в нем не отражался, но когда-то отражалась ты. А теперь тебя нет, и значит, больше никому не позволено в него смотреть. Распинал всю твою одежду, будто она нанесла мне личное оскорбление тем, что когда-то прилегала к ныне мертвой коже.
Я не мог уйти. Я даже не злился, как бывало раньше. Просто сел на пол, привалившись к стене и широко расставив ноги, уперся головой в кафель и смотрел, смотрел на эту чертову ванну, на твою висящую через бортик руку, за безжизненный затылок и четко очерченный профиль.
- Дура. Просто дура ты, - шептал, как сумасшедший, качая головой и с ужасом впитывая в себя всю горечь случившегося.
Тебя нет.
Тебя. Больше. Нет.

***

Странно, но я ушел всего на несколько часов.
Гаэль еще не вернулась с работы, Альба бродила безмолвной тенью по кухне и развешивала пучки сушеных трав. Черт её поймет, эту мексиканку. Может быть, она уже все знала.
А я ничего не знал.
И поэтому вернулся.
Проверить, на удачу, а вдруг.
Ведь если Мика останется, она совсем скоро появится в ванной, недалеко от своего тела, и не будет понимать ровным счетом ничего, только с удивлением будет смотреть на то, во что она превратилась.
Я отчетливо помню, как это было у меня. Я долго не мог поверить, что лежащий в кустах худой, растрепанный, с серой кожей и запавшими глазами труп – это я.
И никого не было рядом, чтобы мне все объяснить.
Я остановился там же, где немногим ранее тупо сидел, уставившись на мертвую Мику, но уже не опустился на пол, просто прислонился к косяку, глубоко засунув руки в карманы черных штанов.
И я ждал.
Просто ждал, что она все-таки вернется, хотя, впрочем, не сильно на это надеялся.

Отредактировано Drake Norton (2014-04-29 22:28:38)

+3

4

Там ничего не было. Там вообще ничего нет.
Вы помните тот фильм с Уиллом Смитом, когда они гонялись за огромным тараканом? Его очень забавно смотреть под травкой, к слову, но не о том речь. Там у них были такие фиговинки, вроде как, стирали память. Наверное, на той стороне тоже есть брутальный мужик в черном костюме, который жмет на кнопочку.
Там ничего нет, потому что я ничего не помню. Это даже не вакуум, это – Ничто. Я не могу его описать, я не могу сказать, было ли там светло или темно, холодно или жарко, весело или грустно. Я ничего не могу сказать. Как будто у меня разом отказали все органы чувств, как будто это была не я.
Там, в конце коридора ничего нет, но это не пустота. Ты просто не знаешь, что это. Не потому что я тупая – хотя так оно и есть – просто всех знаний мира не хватит, чтобы объяснить, что это такое. Нет таких слов, чтобы объяснить. И никогда не будет.
В конце коридора не было ответов.
Я снова ошиблась, когда рвалась туда, в поисках выхода. Не стало лучше, да, хуже мне тоже не стало, но стоило ли менять то, что у меня было на это? Не знаю. Никто, наверное, не знает. Дело в том, что я попала как раз в ту ситуацию, из которой нет выходов.
Что же, судьба лишний раз подтвердила, что Мика – идиотка.
Глупо было с этим спорить, пожалуй…

Я лежала в ванной. Хотя не уверена, что это была я. То есть это был какой-то капец, вселенского масштаба. Я лежала в ванной, и я стояла возле ванной и смотрела на то, как я лежу в ванной.
Попахивало шизофренией. Ощутимо так. Я моргнула. Раз-два-десять. Не помогало, то, что меня было, как бы, две несколько обескураживало. Мягко говоря. Особенно с учетом того, что та я, которая лежала в ванной, была не в очень хорошей форме. Не то, чтобы меня заботил мой внешний вид, но в гроб краше кладут.
Дерьмо..? Дерьмо.
Закрыв глаза, я попыталась вспомнить, что же я такое курила, с такими-то масштабными и реалистичными галлюцинациями, мозг, однако, всячески отказывался подтверждать тот факт, что я под наркотой. То есть я была чистая. Никотин же не в счет, что он мне – мелочь. Итак, я лежала в ванной и курила. Ну, вот. Я лежу в ванной, рядом валяются остатки сигарет. Это понятно. А потом? А потом меня все задолбало. Заколебало даже, и с концами. И..
- Дерьмо. - Я зачем-то наклонилась и потыкала себя, ту, которая лежала, в щеку. По всему выходит, что я того. Что я… я…, - я сдохла? – Но я же жива, что вообще все это значит?
Ну, я и села. Где стояла, там и села, зачем-то беря вторую себя за руку. Шизофренией уже не пахло, шизофрения уже значилась в моей больничной карте. Говорила мне Гаэль, наркотики до добра не доведут. Черт.
Вообще-то, я запуталась. Не сказать, чтобы испугалась, но, наверное, это шок. Сюрреализм, представший перед моим взглядом, ошарашивал. С ног уже сбил, в ступор ввел, осталось разобраться. Я провожу ладонью по краю ванной, на автомате пытаюсь взять в руки сигареты. И не могу. В смысле, пачка проходит сквозь меня, сквозь мои пальцы. – Мамочки. – Ага, тут я вспомнила и ее, да я вспомню кого угодно сейчас, лишь бы меня отпустило. Ну да, я все еще считала – предпочитала считать – что чем-то закинулась. Чем-то очень и очень сильным.
- Что вообще происходит? – Я не удивлюсь, если вторая я мне ответит, но она молчит. Утопленники ведь не говорят. Ну и страшная же я, до чертиков, зеленых, с рожками. Я молчу, то есть она, то есть… когда вас внезапно становится две, жить становится сложнее. Но в тоже время оказывается, что кроме нас тут есть еще кто-то. Какой-то мужик.
- Чееерт. – Я смотрю на него, стоящего возле зеркала, кстати, кто разбил зеркало? Оно точно было целое, хотя, наверное, я сама, если я выгляжу так же, как Мика, лежащая в ванной, оно и понятно, лучше себя не видеть. Но мужик. Мужик, ага. – Дрейк? – Я же говорю, что узнаю его, фото и видео с его концертов я видела, но, подождите, он же умер.
Он же…
Так. По порядку. Гаэль говорила, что он призрак. Звучит, конечно, глупо, но факт остается фактом. Он призрак и я прекрасно это знала, я же с ним общалась, правда, не видела никогда. До этого момента. Выходит, что я доигралась. Выходит, что я… я.., - я правда умерла? – Не знаю, кому я задавала этот вопрос. Но руку свою я бросила и отползла подальше от этой бадьи, в которой плавал труп.
Мой труп.
Мое тело.
Понимаете? Я нет.
По полу была разбросана одежда, по всей видимости, моя. Не знаю, что здесь произошло, но совершенно точно знаю, что это не галлюцинации. Или нет? Или..
Я помню, как погрузилась в воду. Я помню, как хотела умереть. Как хотела вырваться из этого круга. Все еще хочу. Но почему?
Я смотрела на свою руку, так некрасиво свисающую с края ванной, уже даже не бледную, а землистую. Я смотрела на свой искаженный профиль, на то, как заострились черты лица, как побледнели, посинели, даже, губы. Как мокрые волосы прилипли к щекам. Я смотрела на мертвую себя. Понимаете? Я все еще нет. – Но почему? – Что? Что я хотела знать? Почему я это сделала? Или почему я здесь? Почему все это вижу? – ПОЧЕМУ?!
Никак не получалась понять, рыдаю я или смеюсь, меня трясло и было отчаянно больно. Пусто. Никак.
Я умерла. Потому что сама этого захотела. Мне бы сказать, какая я идиотка, но вместо этого я тупо смотрю на свое мертвое лицо. И не понимаю. Я же ждала свободы, я же ждала чего-то лучшего, а вместо этого сижу на полу в ванной и, кажется, схожу  с ума. Нас здесь слишком много. Меня одной порой много, а когда нас две, это и вовсе за гранью. Хотя, постойте, теперь же нет ни одной. Есть только тело.
Меня нет. Больше нет. Но кто же тогда думает, кто же смотрит и тихо всхлипывает? – Кто я теперь? – я не жду ответов, потому что Дрейк всей еще кажется мне лишь фантомом, я так хотела его увидеть, но прекрасно знала, что это невозможно, я слишком в это уверовала, чтобы принять его присутствие за чистую монету.
Его нет. Ничего теперь нет. Что я натворила? Почему, скажите мне, почему я все это вижу, зачем? Там ведь должно быть что-то, там ведь должен быть конец, не такой. Там ведь должен быть Бог или кто-то еще.  Ну же! Пожалуйста, прекратите эту комедию, прошу вас.
По моей руке на пол стекает вода. По капелькам.
Раз, два, три… они падают на черный кафель, мне кажется, что я слышу, как капли разбиваются на миллионный атомов. Мне кажется, я сошла с ума. Кап-кап.
В ванной лежу мертвая я. Кап-кап. Я сдохла, понимаете? Кап-кап. И это уже не смешно.
Но почему мне кажется, что та я, которой уже нет, улыбается? Разве ей хорошо? Разве мне хорошо?
Я ведь думала, что все прекратится, но, видимо, ад в моей жизни только начинается.
«Кап-кап», - отдается в моей голове, может, это не я? Может, это она все слышит. Мне уже не кажется, что я сошла с ума. Я уже в этом уверена.

+1

5

Когда чего-то очень сильно хочешь, надежда иссушает тебя, выматывает. В голове крутятся тысячи картинок, моделируются слова, действия – как всё это будет выглядеть. И ты теряешься в огромном количестве образов, и уже толком не можешь вспомнить, от какой отправной точки все началось, что послужило толчком. В мозгу по привычке долбит «хочу, хочу, хочу», но оно медленно, но верно перерастает в разряд фантазий. Тех, которым никогда не дано осуществиться. И ты смиряешься с наличием в твоей голове определенной мечты, которая в твоем подсознании уже сбылась, причем так, как тебе того хочется, и совсем не обязательно, чтобы то же самое происходило в реальности. По одной простой причине – когда получаешь то, чего хотел, часто это не производит такого уж фурора. «- На, бери. Получай. - А что я буду с этим делать?» Или того хуже «Ну и что?» Нет ажиотажа. Нет радости.
Пока я стоял, медленно сдвигая раму зеркала своим весом, я двести, триста раз передумал, как Мика появится, что она скажет, что я почувствую и с какими словами обращусь к ней – так, чтобы не напугать, успокоить, поддержать. Её появление было похоже на то, как если бы я моргнул. Вот её не было, точнее, было только её неподвижное тело в ванной, а потом раз – и она уже есть, стоит и пялится на то, во что превратилась её земная оболочка.
Я думал, что я заору от счастья. Что подпрыгну, улыбнусь, крикну что-нибудь вроде «Есть!» или «Я чувствовал!» Но я не сделал ничего. Ровным счетом ничего. Только кулаки в карманах сжал чуть крепче.
Странно, но мне и не хотелось себя обнаруживать. Разговаривать с ней, что-то объяснять, двигаться. Внутри разлилась безнадежная апатия. Так я наблюдал бы за любым другим мертвяком, переходящим в подвешенное состояние – бездушно. Несколько часов назад я рыдал над смертью Андерсен, с ужасом подмечая поднявшуюся внутри меня бурю, в какой-то агонии свалил это все на то, что Мика особенная, что у меня там что-то к ней такое не как ко всем остальным, а теперь вдруг она одна из многих – равнобезразличная, равноудаленная от моих канатных нервов. Получается, девушка имела значение ровно до того момента, как стала призраком? И вся эта эмоциональная вакханалия – исключительно игрища эгоизма, застоявшегося за столько инфернальных, бесконечных десятилетий, давно не получавшего новой пищи для развития?
Я внимательно смотрел, как Мика тычет себя пальцем в щеку, пытается схватить сигареты и свою же мертвую руку. На несколько риторических вопросов, вылетевших из её уст, я вполне мог бы ответить, если бы не был занят созерцанием первых минут новой жизни Андерсен. С таким же успехом я мог бы тонуть в болоте. И, может быть, я бы просто передумал (струсил) и исчез прежде, чем она меня заметит, если бы не прозвучавшее раскатистое сочетание согласных моего имени – и было уже поздно линять и оставлять девушку наедине со своими проблемами.
- Да, - коротко кивнул я, не шелохнувшись. – И ещё раз да, - через паузу подтвердил я сухо, как будто каждое лишнее сказанное слово было равносильно тычку раскаленной кочергой в глотку.
То, что и у призраков бывают истерики, я уже на себе убедился. Девушке нужно время, чтобы смириться, привыкнуть. Зная её характер, можно не сомневаться, что беситься она будет еще очень долго, а до тех пор, пока Мика не успокоится, конструктивного диалога не получится.
- Почему? – скорее по привычке немного злясь  (на Андерсен я всегда реагировал раздраженно) , но все ещё сдержанным тоном переспросил я, прежде чем выдать свою версию случившегося, едкую, похожую на выдержку из полицейского протокола. – Потому что ты набрала полную ванну, нырнула, вода начала вливаться через ноздри, попала внутрь, в легкие, ты захлебнулась и перестала дышать. Финита.
Я отвернулся. Пнул носком кеды осколок зеркала. Если бы я был жив, я бы сейчас тяжело дышал, но мне сие удовольствие уже сорок с хером лет было недоступно. Это не отменяло того факта, что меня слегка трясло. Перед глазами предательски проплывали образы не такой уж большой давности. Её безвольная голова. Отекшее, набухшее тело, вялое, тяжелое. Белесые волосы, опутавшие мои пальцы, пока я пытался уложить ее на бортик. Звук хлопков ладоней о щеки утопленницы. И профиль. Острый, как лезвие, профиль, который, кажется, отныне никогда меня не оставит.
- В мире тех, кто продолжит жить, ты теперь – вот это тело, - я нахмурился, потому что мне самому стало не по себе от того, как жестоко это звучит. – А вообще – бесплотная субстанция, сгусток энергии, вот кто ты теперь. Проще говоря, призрак. Как и я.
Мне стало жаль её. У неё так беспомощно подрагивали руки, что я не выдержал и подошел к Мике, протянув ей свою ладонь.
- Давай, поднимайся. Хватит тут торчать. Возьми меня за руку. Не бойся, призраки могут нормально контактировать между собой.
Я отпустил её сразу же, как только она встала на ноги. Я не смог бы выдержать это прикосновение дольше. Я ещё не разобрался до конца, Мика-как-все или Мика-это-что-то-другое. Странно кольнуло под сердцем – девушка, казалось, сейчас ускользнет. Если я выйду в дверь первым, не слыша шагов за спиной, она ведь еще не умеет производить какой-либо шум, а потом обернусь, то не увижу её. Присутствие Андерсен здесь – поворот не туда, ошибка выходом, вместо улицы она забрела на задний двор. Поэтому я пропустил её вперед. Уверенно, твердо глядя на Мику, избегая, впрочем, хоть краешком зрения касаться того, что как бурлящая пена плескалось на кончиках ресниц моей новой соседки.
Куда вот её теперь вести? Единственное, что мне сейчас хотелось, это узнать причину, по которой Микаела осталась, но это ведь полный бред, пытаться в данный момент выяснить кто или что стало её якорем. Прогуляться по всему особняку – вдруг это мой дом превратился в камень на шее, из-за которого беловолосая девушка не отошла в мир иной. Забрести в мою – её – нашу комнату, авось щелкнет около какой особо ценной вещички, но тогда велика вероятность, что после нахождения артефакта она из спальни еще долго не выйдет. Или же я буду везде таскать эту вещь с огромными интервалами на восстановление сил. А может, это все-таки… Это все-таки какое-то существо, даже человек. Многие остаются из-за родных, близких, любимых. Одна моя знакомая медиум постоянно в компании своей бабушки-фашистки. Не уверен, что умерший может остаться призраком из-за другого призрака, но это было бы круто, это решило бы многое, если бы причиной послужил какой-то очень важный для Мики человек, если бы это был…
- Гаэль, - вырвалось у меня, когда мы подошли к подножию лестницы, ведущей на первый этаж. – Надо подождать твою сестру. Слушай, я не хочу лезть не в свое дело, но о чем ты думала? – я обернулся через плечо, продолжая спускаться. – Тебе не жалко Гаэль? Она ведь любит тебя, несмотря ни на что.«И ты не такая конченая наркоманка, каким был я, чтобы даже на секунду не задуматься о семье».Ты хоть понимаешь, во что вляпалась? Какое существование тебе теперь предстоит?
Кажется, я должен был стать проводником, давать ответы, утешить, а в итоге сыплю грозными, упрекающими вопросами, будто я какой-то гребаный поборник морали. Не с моими грешками за душой давить на Микину совесть, тем более, что изменить уже ничего нельзя – она мертвая и синюшная плавает в ванне наверху часов так несколько.
Я посмотрел на девушку долгим взглядом, покачал головой и вздохнул. Никогда ещё не видел её такой растерянной.
Облюбованный по иронии судьбы нами обоими диван перед огромной плазмой на этот раз достался мне одному. Во-первых, потому что я шустрее, во-вторых, потому что я мертв давно, и мои годы призрачного привыкания под грифами «замешкался», «затупил», «просрал» уже в прошлом. Я развалился на лежанке, закинув обе ноги на один подлокотник, голову устроив на другом, а ладони сцепив в замок на животе.
- Странно, да? Видеть того, кто писал на стекле душевой. И сдергивал одеяло посреди ночи. Но ты, видимо, меня извращенцем не считаешь, раз сразу не сбежала. Ну, и как впечатления? Я оправдал твои надежды? Не сильно отличаюсь от тех журнальных фоток, которые ты видела? – я по привычке провел пятерней ото лба к макушке, откидывая челку, и так и оставил руку за головой, поудобнее на ней устроившись, как на подушке. И невольно улыбнулся.

+1


Вы здесь » PENNY DREADFUL » ПРОВАЛЫ В ПАМЯТИ » Funeral Song


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC