PENNY DREADFUL

Объявление

http://idolum.rusff.ru ждем вас

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » PENNY DREADFUL » ПРОВАЛЫ В ПАМЯТИ » we all fall down.


we all fall down.

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

we all fall down.
lost til you're found
swim til you drown
know that we all fall down



http://24.media.tumblr.com/tumblr_m1d4rxlXSN1qbbx3xo1_400.gifhttp://24.media.tumblr.com/tumblr_m1d4rxlXSN1qbbx3xo2_400.gif

story about us.
houston, we have a problem

names.
Troye Sanders and Jeremiah Bertch
time & place.
19 ноября, вечер; actis road, 15.

Отредактировано Troye Sanders (2014-05-20 14:07:27)

+1

2

Захожу в первое здание с вывеской, намекающей на еду, что попалось по дороге. Точно знаю, что выгляжу дерьмово, взгляд мечется по небольшому залу со столиками и редким посетителям, тело сотрясается от еще не успевшей нагреться одежды. Осматриваю ассортимент, не задерживая взгляд на виде еды, только на ее цене. Ничего не подходит, я яростно листаю меню и нахожу единственное, на что денег хватает. Сделав заказ, спешу забиться в угол. Едва достигаю цели, как накрываю голову капюшоном и чуть ли не отключаюсь.

Едва светает. С дивана плохо видно, но если подойти к окну, подоконнику и пепельнице, то вполне хорошо видно, как солнце зажигает небо и наступает утро. Тихонько откладываю одеяло в сторону и поднимаюсь на ноги. Джер спит наверху и скорее всего ничего не услышит. Но на всякий случай держу лестницу в поле бокового зрения. Вещи из рюкзака я не вытаскивал, даже душ не принимал. Что же, если все пройдет хорошо, то мне и не понадобится сменная одежда. Может, они одумались? Интересно, какого это, не знать точное местонахождение твоего ребенка, не знать его самочувствие и даже не ведать, жив ли он или уже помер. Не верю, что им плевать, может, весь Гластонбери уже прочесывают полицейские машины. Или там вроде только спустя трое суток такое возможно? Мигалок и звуков сирен не слышно. Закидываю свои вещи на плечо, поправляю все, до чего дотрагивался  и останавливаюсь, глядя на лестницу, ведущую на второй этаж. Это совсем неправильно, он спас меня, а я вот так по-английски ухожу. Была мысль оставить записку, только я не знаю, что писать. Выходит, лучше ничего не оставлять. Надеюсь, дверь окажется открытой.

Отдав последние деньги за чашку кофе и шоколадный батончик, я сижу в какой-то забегаловке и не ловлю на себе никаких взглядов. Это мне нравится. Рюкзак лежит рядом, а школа снова прогуляна. На этот раз есть оправдание, я только что от психиатра. Все вышло не так, как я планировал, но явно и не так, как того хотели бы мама с папой.

Дверь с хлопком закрывается за мной, быстро иду в пока еще неопределенном направлении. Дальше, дальше от них, господи, как же все это надоело!
- Трой! Трой, остановись! - визгливый голос мамы заставляет замедлить шаг и наконец совсем прекратить движение. Я не хочу оборачиваться, я не хочу опять видеть их лица, раскрасневшиеся от крика, злые и обвиняющие. Кто и когда подменил моих родителей на этих бесчувственных и безмозглых тиранов? Или они всегда такими и были, просто с детства приучают, что родители всегда хорошие и никогда не ошибаются, это дети капризные и глупые.
- Трой Сандерс, ты понимаешь, что ты творишь!? - надрывается отец, заставляя прохожих недоуменно оглядываться. Но мне на них плевать, я сквозь накатившие слезы едва вижу его силуэт, что приближается ко мне. Руки сжались в кулаки, хотя я все равно не смогу ничего сделать ему. И не хочу, мне противно даже просто прикасаться к ним, это они грязные, а не я. Губы вытянулись в полоску, что подрагивала, еле сдерживаясь от вырывающейся правды. Нет, я буду сильным, я не скажу в их сторону ни единого слова, ни капли того, чего они заслуживают.
- Сейчас мы вернемся домой и будем говорить так долго, пока ты не признаешь свою вину и не извинишься перед нами, - зашептал папа, в упор глядя мне в глаза. Я не смог сдержать еле слышный всхлип, с трудом пару раз покачал головой, развернулся и пустился бежать.
Не уверен, что они что-то кричали мне вслед или пробовали догнать, я не слышал ничего, кроме глухо отдающегося в голове ритма сердца. От холода и бега глаза защипало и дорожки слез поползли по вискам. Из-за сдержанных рыданий я недолго смог бежать, спустя несколько минут я остановился, тяжело дыша, уперся руками в колени и закрыл глаза. Я не вернусь к ним, я просто не смогу.

Зима близко, уже темнеет, а я все еще не знаю, куда мне идти. Руки опять синеют, и это я всего минут пять как на улице, покинув кафе, в котором пока еще не знают о моих проблемах. Или знают, но не кидают в меня таких взглядов, словно я и не человек вовсе. Понимаю, это интересно, когда среди нормальных находится ненормальный, интересно узнать какого это, но мне не хочется быть экспонатом. Совсем не хочется. Изо рта то и дело вырывается пар, быстро пересекаю улицу, петляя между домами. Сколько я живу здесь, так и не обошел весь городок и его окрестности. Одному скучно, компании нет и не предвидится. Да и нужды как-то раньше не было. А теперь вот предоставился случай исследовать, куда какая дорога ведет и к чему она меня приведет. Желание плакать уже пропало, оно появляется только вместе с родителями, о которых вообще не хочется вспоминать. Все же почти было хорошо, этот психолог или кто- она там по должности, она же почти объяснила им, что не надо меня бояться, я такой же, как и все другие, и даже больше остальных нуждаюсь в поддержке и понимании. Ноги отказывались идти, с таким чувствительным к холоду телом я родился совсем не в той стране. Может, перебраться в Калифорнию? Планы по переезду все чаще посещают меня и уже не кажутся такими нереальными.
Спустя пару кварталов я понимаю, что вижу череду домов, которую уже недавно видел. Это же дом Джера. Если он сейчас там, а я почти в этом уверен, судя по вчерашнему звонку начальнику, то имеет смысл пойти к нему. Это невежливо, второй раз напрашиваться на ночевку, но у меня просто нет выбора. Иначе я замерзну уже через час. А если отсиживаться по кафе и магазинам, то вскоре они закроются, и я останусь на улице. Сам того не осознавая, ускоряюсь, желая попасть в тепло, где смогу расслабиться. Дом Берча так действовал на меня, успокаивающе, как раньше я чувствовал себя в своей комнате. Теперь со мной немного больше личных вещей, никакой еды, вся, что была, я уже съел. Как знал, что ничем хорошим поход в психушку не закончится. До двери пара шагов, которые преодолеваю в прыжке и занеся руку над звонком, на мгновение замираю в нерешительности. Приятная нега томится где-то в груди. Выдыхаю, улыбаюсь и звонок.

Отредактировано Troye Sanders (2014-05-23 08:29:33)

+1

3

Джеремая вскакивает с кровати и подбегает к перегородке со второго этажа, чуть ли не вылетает за нее, но вовремя придерживается за перила. Пусто. Никого. Аккуратно сложенное одеяло на крае дивана. Нет рюкзака. Нет вообще ничего, что свидетельствовало бы о присутствии этого человека. Будто бы ничего и не было вчера.
Была ли это та самая фея из бутылки, что отомстила подлым образом, подослав ему такое прекрасное видение? Похоже на то. Как интересно, он слышал только о зеленых феях, но не об голубоглазых и в мужском обличье.
Он так и стоял, схватившись пальцами в перила на втором этаже, еще совсем заспанный, помятый и в одних трусах. И чего, спрашивается, вскочил? Потерял кого? Именно так. Ему приснился какой-то беспокойный сон, где он, собственно, ничего толком не понял, но видел лицо Троя. Как мило, Берч видит его даже во сне. Поморгал, вновь оглянул комнату внизу, чуть-чуть свесился и посмотрел на кухню под собой, но ничего. Тихо и пусто. И еле-еле лучики света пробиваются сквозь дерево за окном и занавеску. Сколько времени прошло?
Хватка Джера слабеет и он немного оседает вниз. Парень еще не совсем сообразил, что же с ним произошло и что произошло вовсе, но какая-то тоска вновь разливалась по телу, а нехорошие мысли заполняли голову. Оглядывается вновь и вновь, а вдруг чего пропустил? Однако нет. После нескольких минут таких  оглядок решает вернуться в кровать и попробовать еще раз уснуть.
Какая странная реакция. Давно ли кто-то так сильно тревожил его сердце, что аж даже являлся во снах? И не говори мне, что он ведьма, а его глаза и улыбки творят какую-то магию. Влюбился? Нет, нет, нет! Не может такого быть. Не так быстро. Все-таки его сердце до сих пор принадлежит только одному человеку за несколько сот километров. Несмотря на то, что она, любовь эта, теперь невозможна, он не может так быстро отказаться от нее. Симпатия? Это куда возможнее. Любой бы купился на такое очарование, а уж тем более Джереми, что падкий на всякую красоту. Падкий в хорошем смысле слова. Однако, кажется, не в одной красоте дело. Внезапные опекунские чувства проснулись? Спасем униженных и оскорбленных? Спасем те души, которые еще можно спасти?
А потом он провалился. Играла музыка, кто-то наигрывал чудную мелодию на фортепиано. Джер слышал смех, легкий и искренний. Картинки были размытыми и быстро сменяли одну за другой. Свет переливался, был теплым и обволакивающим. Тиканье часов. Явно старых. Скрип. Нет страха. А потом его качает на голубых волнах, мерно, спокойно. Он лежит, раскинув руки. Белые одежды намокают и только сейчас Берч замечает, что крылья за спиной распадаются на перья, а те текут дальше по воде. В итоге их совсем не остается. И Адриан чувствует боль.
Сколько времени прошло? Джеремая открывает глаза и на него тут же нападает головная боль. Он прибит к кровати будто бы гвоздями. Тело необычайно тяжелое и неповоротливое, а каждое движение доставляет жуткий дискомфорт. Кости ломит, голова набита ватой. Ему жарко, поэтому Джереми сдирает с себя одеяло и лежит так. Кажется, будто все органы горят, а дыхание такое обжигающее, что дышать нужно как можно чаще, дабы горло себе не обжечь.
Ужасно. Он чувствует себя ужасно. Вместе с болью появилась и полнейшая каша в голове. Парень пытается думать и связать свои мысли в единую цепь, но выходит из рук вон плохо.
Сколько времени прошло? Кажется, будто целая вечность. Он лежит все там же на своей кровати. Простыни мокрые и ему по-прежнему ужасно жарко. Надо вставать. Надо что-то делать. Надо выпить таблеток. Надо покурить.
Сколько времени прошло? За окном, вроде бы, только недавно светало, а уже солнце уходит за горизонт. Он осторожно спускает обе ноги на пол и садится на кровать. В горизонтальном положении голова кажется еще тяжелей. Тянется за пачкой сигарет на полу, выуживает одну, закуривает. Так, уже лучше. Топает вниз по лестнице, крепко держась одной рукой за перила, проходит на кухню. Ему было не до одежды, когда все тело будто бы только что вернулось из Геенны огненной. У него ведь определенно было что-то жаропонижающее. Да, вот оно! Почти что спасен. Глотает сразу две, не запивая. Ему бы еще температуру измерить...
Звонок в дверь. Берч резко оглядывается, будто бы после звонка кто-то должен войти. В голове тут же вспыхнуло имя, еще пока новое, но уже очень приятное. Тихонько подходит к двери и смотрит в глазок. Да, именно так, не ошибся.
Ключи щелкают, а после Джеремаю обдает морозным воздухом.
Сколько времени прошло с тех пор, как ты ушел?

Отредактировано Jeremiah Bertch (2014-05-22 23:49:14)

+1

4

Дверь была почти тут же открыта и я увидел полуголого Джера в ужасном состоянии, еле стоявшего на ногах, держащегося за стенку и явно заболевшего. В этом нет абсолютно ничего смешного или даже просто забавного, но в голове пронеслось "Ну хоть начальнику не соврал". Улыбка пропала с лица, стоило мне войти в дом и рассмотреть парня.
- Вот черт, - хмурюсь и всматриваюсь в запавшие глаза Джеремаи. Это естественно, что мне захотелось проверить температуру, коснувшись лба молодого человека, но я не спешил со вторжением в личное пространство, слишком мало времени мы пока знали друг друга. Поэтому ограничиваюсь устным сочувствием. - От тебя же жаром веет, ты уже вызвал врача?
Это у меня с детства привычка такая. Или не привычка, просто считаю правильным, что едва появились симптомы болезни, а именно недомогание, жар, горло болит, сопли, глаза слезятся, неважно - нужно звонить врачу. Моя мать всегда так делала, она даже с постели мне не разрешала слезть, пока не приедет доктор и не осмотрит меня. И не скажет, что я не смертельно болен и двигаться мне разрешается. Возможно, поэтому я не часто болел, а если и случалось, то быстро выздоравливал. Забыв, что нахожусь в чужом доме, я решительным шагом направляюсь на кухню, надеясь, что и у него все лекарства и средства неотложной помощи находятся там. О, шкафчик уже открыт, значит он уже что-то принял.
- Температуру мерил? Надо бы компрессы или еще что. Это может быть менингит, тебя не подташнивает? - обращаюсь через плечо к заболевшему, продолжая поиски чего-то неопределенного, просто просматривая содержимое аптечки. Зеленка, бинты, это все хорошо. Так, на градуснике 36,4, значит еще не мерил. Молча сунул ему в руки и отвернулся дальше к осмотру шкафчика. Странно, что все мои собственные проблемы словно улетучились. Словно и не было никаких обидных слов и громкий трагических уходов из родного дома, все мысли заполнил только Джер. Да, Трой, побудь мамой и позаботься о том, кто заботился вчера о тебе. А еще мне почему-то было не стыдно смотреть ему в глаза после того, как ушел, не попрощавшись. Наверное, я просто мысленно подготовился, а может просто забыл даже испугаться, что мне откажут. В любом случае, нужно много жидкости, тепло и покой.
- Я понимаю, что это не вежливо и все дела, но я хочу помочь, поэтому мне придется уложить тебя в постель и сидеть рядом, меняя мокрую повязку на лбу. Поднимайся, - вроде и не строго, но упрямо посмотрел я на больного и кивнул в сторону его спальни. Такое поведение совсем для меня не характерно. Или нет? Я никогда не за кем не ухаживал, всегда уход требовался мне, что и делала моя мать. Что ж, все всегда бывает впервые. Спустя какое-то время я нашел уксус и, вспомнив правильные пропорции, разбавил его с водой, опустив туда немного бинта. Хорошо бы еще суп сварить, но мои кулинарные способности не так хороши, чтобы приготовить его правильно, так что лучше не рисковать. Но салат можно приготовить. Вспомнилось, как меня кормили, когда я в последний раз болел. Да-а-а, я тогда не успевал доесть завтрак, как мне несли очередное блюдо. Овощи, фрукты, супы, чего только я не вынужден был есть. Меня даже не спрашивали, хочу ли я, потому что я не хотел. Закончив с приготовлениями, я поднялся наверх.
- Джер, - кажется, впервые назвав его по имени, я немного осекся. Когда я был услышан, я поморщился для пущего убеждения. - Давай ты оденешься, сейчас любой сквозняк доставит только больше проблем, - я нашел его одежду, оглянулся на Берча в нерешительности. Наверное, это все же плохая идея, мнение обо мне явно испортится, но да ладно. Главное, что помогу. Достав довольно теплые на мой взгляд вещи, я подошел к краю кровати и присел, отдав одежду Джереми. Несколько минут мой взгляд неосознанно бродил по его горящему телу, не то оценивая, не то любуясь. Я ведь никогда не был так близко к человеку одного со мной пола, отец не в счет. Мной овладели ненормальные мысли, которые стоило в срочном порядке искоренить, иначе они точно воплотятся в реальность, чего позволять ни в коем случае нельзя. Я отвел взгляд и оставил парня одного в комнате, решив сиюминутно проверить, есть ли в холодильнике овощи. Сбежав по лестнице вниз, я перевел дух. Мне даже не страшно самому заразиться, что происходит со мной? Неужели этот человек так много значит для меня, хотя я его почти не знаю? Конечно, да! Глупые, очень глупые мысли.
Настругав салат, я вновь поднялся к Джеремае, вручил ему тарелку и поправив одеяло, попросил обратно градусник.
- Хьюстон, у нас проблемы, - судя по числам на электронном приборе, Джер вот-вот должен был заполыхать адским пламенем. - Я звоню врачу.

+1

5

И хотелось встретить как полагается: максимально расслабленно, с улыбкой на лице, будто бы все в порядке. Именно поэтому он якобы расслабленно оперся рукой о стену, попытался улыбнуться, однако Берч даже не представлял, как может выглядеть в данный момент. Сильно ли отразилась болезнь на внешнем виде? Одно в нем вечно и слава богу - татуировки.
Кажется, не прокатило. Трой Сандерс чертыхнулся, входя в дом, закрывая за собой дверь. Сообразил? Или все и так написано? Джереми покачал головой на вопрос о вызове врача. Он чего, дурак, что ли, чтобы по пустякам врачей вызывать? Вот когда ему руку оторвет, вот тогда можно и подумать. Тем более, обыкновенный жар. Тем более, врачи платные.
Однако, кажется, голубоглазый вошел в режим гиперопеки. Наблюдать за этим было очень весело: как тот стремительно проходит на кухню, смотрит на бардак около полки и принимается за поиски чего-то еще. Джеремая так и завис около входной двери, развернувшись, скрестив руки на груди. По-прежнему жарко, по-прежнему в одних трусах. Голова тяжелая как камень. Но таблетки ведь должны когда-нибудь подействовать, верно?
Нет, температуру не мерил. Качает головой. Нет, не подташнивает. Качает головой. Да и какой подташнивает, когда твой желудок, почки, легкие, печень и все остальное заодно? А они горят адским пламенем, именно так он это и чувствовал.
Но все же, так не пойдет. Черт возьми, ему 23 года, он уж в состоянии себе помочь (ага). Куда интереснее узнать, где был Трой. А о школе мысль из головы вылетела. Эта забота - приятная вещь, но все же. Однако, он только об этом подумал, как ему сунули в руки градусник. Намек понят, мистер Сандерс, принимать и не ворчать даже в своих мыслях.
"Хочу помочь" и "сидеть рядом" эхом отдалось в его голове. "Сидеть рядом" означает, что Джер сможет как можно чаще заглядывать в эти голубые глаза напротив, а "хочу помочь". Забота? Волнение? Да с чего бы? Они ведь чужие люди и Адриан пока не сделал ничего хорошего, за что можно было бы чем-то расплачиваться. Однако второй вариант был ему не по душе, ему больше нравилось, что просто так. Просто так. Джеремая криво улыбнулся сам себе. Что за идиотизм? Уж прости, но тебе за красивые глаза никто ничего не сделает. По крайней мере уже не сегодня и не завтра.
Но все же Берч повиновался, развернулся и прошел в свои хоромы на втором этаже. Был ли тут уже Трой? Видел ли эту разруху? Если да, то ему очень жаль. Стопка книг на полу, пустые пачки сигарет на полу, тетради, ручки, одежда, фотографии. Лампа тоже стояла на полу и только один мистер Иглз возвышался над этим всем, его клетка стояла на столе. Джереми влез на свою кровать на одеяло, раскинув ноги.  Однако не на долго его одного оставили. Хозяйка-Трой, а теперь он будет называть еще и так, влетает на второй этаж с бинтами. Это еще пол-беды. Вторая половина - ты издеваешься? Эта мысль тут же отразилась на лице Джереми. Ему до одури жарко, а ты еще предлагаешь одеться потеплей? Сандерс морщиться, смотря на Джера. Может, ему просто неприятно смотреть на него голого, а говорить об этом прямо, ну, неловко и некрасиво? Может и так. Очень даже может. Ну да, его хлипкое худое тело не всем глазам приятны.
- Я тебя смущаю? - С осторожностью в голове спрашивает Берч. Не сдержался, - прости. Но мне правда очень жарко. Давай я лучше сделаю вот так.
И он ныряет под одеяло. Натянув его на себя по самые плечи, пытается улыбнуться, хотя ощущения такие, будто бы сейчас находится в бане.  Хозяйка-Трой убегает вниз.
И не сказать, что его это не задело. Задело немного. Настроение оступилось и ударило коленку. А с другой стороны, чего ты хотел? Пожирающего взгляда и томного шепота "о боже мой, я так хочу тебя и твое горячее тело"? Фу. Короче говоря, зря ты тут небольшую трагедию ломаешь. А тому, в свою очередь, кажется, очень нравилось летать наверх и вниз, бегать по лестнице туда-сюда. Сандерс вновь вбегает, но теперь еще с тарелкой. Еда. Вещь, которую он хочет сейчас в последнюю очередь. Нехотя принял тарелку, посмотрел на содержимое и поставил на пол. Возможно, это все очень вкусно. Причем настолько вкусно, насколько милы эти жесты, но ему правда не хочется. Отдает градусник и у хозяйки округляются глаза.
-Нет, не звони, не нужно! - Тут же выпалил Берч, но без всякой агрессии, - нет, правда, не нужно. У меня все есть, а он новое ничего не скажет. Только деньги на ветер, - ему были неинтересны температуры его тела, его самочувствие и так ему полно говорит, как оно, - ты мне лучше вот что скажи, - интонация изменилась на очень добрую и ласковую. Джеремая складывает руки предположительно у себя на груди, - ты где был?
Ему приятно. Необычайно приятно. О нем заботятся, о нем трясутся. Как давно такое было? И как можно быть таким хорошим?

+1

6

Только было я собрался набрать знакомый номер, как меня резко прервала мольба не делать этого. С одной стороны больного никто не спрашивает, хочет он лечиться или нет, просто надо, но с другой стороны парень привел некоторые аргументы, с которыми сложно было поспорить. Конечно, он же не маленький, чтобы сам о себе не мог позаботиться. И врач у него скорее всего не раз бывал здесь, но все же, мало ли чем он заболел. Вдруг это пневмония? Хотя о ее симптомах я ничего не знаю, но меня мама часто ею пугала, чтобы я шарфы и шапки исправно носил, а когда я заболевал обычной простудой, в ужасе вскидывала руки и молилась Господу, хоть бы не она. Задумавшись, я присел к нему на кровать поверх одеяла и уставился куда-то в стену. Только сейчас я рассмотрел обстановку комнаты. Впрочем, стены были, обои не отвисали нигде, есть стол и кровать, что еще нужно? Небольшой бардак легко исправим, но, кажется, это я опять включаю в себе домработницу. Зачем я так чрезмерно заботлив, когда самому в своей собственной комнате убраться лень? Меня самого уже раздражает это старание понравится ему только потому, что он первый, кто заговорил со мной.
Отгородившись от мыслей и одновременно тряхнув головой, я улыбнулся Джеру и согласно кивнул. Не хочет никаких врачей, хорошо, сами что-нибудь придумаем. Слегка отжав замоченный в уксусном растворе бинт, я осторожно разместил его на пылающем лбу Берча. Мокрые дорожки побежали по висками и скрылись в спутавшихся волосах парня. Я незаметно провел пальцем по той, что была ближе ко мне, вытирая и лишний раз касаясь горячей кожи Джеремаи. У себя в голове я установил, что меня необъяснимо сильно тянет к нему. Так сильно, что этим можно объяснить необычное поведение, глупые мысли и странные поступки. Надо же, 17 лет и первая влюбленность, как это мило.
Вопрос неприятно встревожил еще свежие утренние воспоминания, заставляя отвести взгляд и поникнуть головой. Проблемы новой волной накатили на спокойствие, разбивая его вдребезги.

- Вы знаете, мисс Цанн, наш мальчик, наш любимый Трой, он стал каким-то странным, понимаете? - всхлипывает мать, не в силах больше вымолвить ни слова, она утыкается лицом отцу в пиджак и громко хнычет.
- Скажем прямо, он совсем с ума сошел! Вы только представьте себе, возомнил, что он, - отец начал истерически смеяться. - гей. Нет, вы только подумайте, гей! Да еще так важно и уперто возомнил себя им, это же безобразие! Парню 17 лет, он еще с девочками не наигрался, а уже думает себе там что-то!
Я сидел спиной к ним, еле сдерживаясь, чтобы не встать и не треснуть по наглому лицу за наглые слова. Нет, они мои родители, так нельзя, я не буду. Но, Богом клянусь, как же мне этого хотелось! Подбородок задрожал, глаза заволокли слезы, поэтому очертания доктора стали нечеткими, я сморгнул и по моим щекам пробежали две соленые дорожки. Я поспешил вытереть их рукавом, пока папа не увидел этого и не начал бредить, что я превращаюсь в девочку. Как можно? Как можно считать, что кто-то должен любить кого-то определенного? Неужели если они так сделали, то и мне непременно нужно, нет, жизненно необходимо найти себе девушку, чтобы порадовать их? Чтобы жить как все, да только если так и будет, это мало будет похоже на жизнь. Какая разница в чьих руках просыпаться, главное знать, что их обладатель тебя любит. Я продолжил сидеть и терпеть гневную тираду отца.

Поморгав, чтобы и сейчас не разводить сырость, я с грустной улыбкой предпочел не поворачиваться к Джеру, иначе он захочет меня пожалеть, а я не уверен пока, нуждаюсь ли в жалости. Возможно.
- Я был с родителями у психиатра, - внезапно хриплым голосом ответил я, словно это я заболел. Смысла врать ему нет, он бы все равно когда-нибудь узнал о моей небольшой тайне. Или ему пришлось бы вышвырнуть меня из дома. - Я очень хочу верить, что сказанное сейчас мною не вызовет такой же реакции, как у моих любимых и дорогих папы и мамы, потому что именно поэтому я и должен был посетить врача.
Это оказалось сложнее, чем в первый раз. Все потому, что я примерно представлял, что увижу на лице парня, когда он услышит мои слова. Комок в горле сделался еще больше, так что дышать приходилось с невероятной силой, проталкивая воздух в легкие. Я приподнял руку и увидел, как пальцы мелко-мелко трясутся. Сделав глубокий насколько возможно вдох и выдох, я обернулся к больному Берчу и прохрипел:
- Родители узнали, что я - гей.

Отредактировано Troye Sanders (2014-05-24 06:04:19)

+1

7

На горячий лоб торжественно возложили бинты, которые чем-то пахли, а чем именно, Джер пока не мог установить. Наверное, это должно помочь отчего-то. Снять жар или еще чего, однако в нем покоились две жаропонижающих таблетки, с принятия которых прошло добрых минут пятнадцать и они уже должны подействовать! Вместо этого тело по-прежнему горело, а под пуховым одеялом - особенно. Никто и не имеет представления, какая там парилка и как хочется вновь сорвать его с себя, открыть окна и чтоб обдувало морозным воздухом. Нельзя. Так-то можно заболеть еще пуще. К тому же, разве эта хозяюшка даст ему хотя бы шаг ступить?
Его прыткость и огонь в глазах поубавились после вопроса. Задел по больному? Прости, не хотел, хотел как можно незатейливо, а получилось как всегда. Трой словно сжался обратно, сменив выражение лица и повесив голову. Джеремая уже хотел извиниться за свой вопрос и вообще дать слово, что ничего не спросит о его жизни, если ему об этом сложно говорить. Захочет поведать сам - поведает, когда придет время. Берч чертыхнулся. Вот вечно он так. Неудачник по жизни. То спросит лишнего, то взболтнет, то еще чего-то, а потом наблюдай за реакцией и мысленно тысячу раз извиняйся, тысячу раз бей себя по пустой голове.
Сандерс немного повернулся в сторону, явно, чтобы не смотреть на Джереми. Последний уже начинал себя тихо ненавидеть. Не то, что бы он раньше себя очень любил, но тут сильнее прежнего. Что ты наделал, урода кусок? Голубоглазый совсем ушел в себя, Адриан по-прежнему молча созерцал. Надо бы извиниться. Надо бы сказать, что если не хочет, то не надо, он ничего не требует. И в принципе собирался. Как обычно. Как обычно не вовремя. Трой начал говорить.
У психиатра? Джеремая так опешил, что даже не сумел скрыть своего удивления, которое тут же отразилось на лице. Удивление сменилось беспокойством. Что с ним такое, что ему требуются психиатры? Все в порядке? В голове стремительно всплыли образы Билли Миллигана, Сильвии Плат, Жана Амери и так далее. Само собой, он подумал о самом страшном. Его посещают галлюцинации? Он слышит голоса? Он пытался покончить с собой? Ему кажется, что вся еда отравлена и его хотят убить? Боже, бедный-бедный мальчик, какой ужас, если это так. За те секунды, что молчал Трой, Джер напередумал всякого, вплоть от бытовых проблем до глубинных. Однако было видно и понятно, что Сандерсу тяжело дается разговор и вообще всякое упоминание о его проблеме. Он боится. Его голос хрипит, он прямо так и говорит, что боится реакции Джереми и надеется, что будет по-другому. Сам Берч был готов ко всякому и заранее его принимал таким, каков он есть. Чего уж там, он сам чуть не сиганул с моста, а потом еще целый год посещал всяких врачей, пил таблетки, а до того жизнь тоже не отличалась нормальностью и адекватностью. Он вздохнул одновременно с Троем, внимательно смотря на него. Казалось, что парень сейчас чуть ли не рассыпется на мелкие-мелкие кусочки из-за своих нервов. От такого сам Джер ежился и был в напряжении.
А потом как отпустило. Парень резко выдохнул и улыбнулся. Зря волновался, зря тут накручивал себя и подготавливал. Но нельзя так быстро расслабляться и делать вид, что это такие мелочи. Вон он как весь извелся, пока сказал эти слова.
На самом деле, Джереми был несказанно рад, что с ним все в порядке и ничего страшного не случилось. Он принял сидячее положение и аккуратно обнял Троя за плечи. Ему нужна поддержка, он это чувствовал, ведь он ее даже от своих родителей не получает, а наоборот. После недолгих объятий, он отпустил парня и заглянул ему в глаза с широкой улыбкой, на которую только мог в таком состоянии.
- Все в порядке, правда, - старался как можно больше изгнать нотки болезни из своего голоса, - это нормально, - он еще закивал в подтверждение своих слов, пока не сообразил, что эту фразу можно истолковать по-разному, - в смысле, гей - это нормально.
Еще чуть-чуть посмотрел в глаза напротив, медленно опустил руки и вернулся в обратное положение лежа.
Стоит ли ему говорить, что он тоже не совсем гетеросексуален? У него, конечно, не было таких проблем с матерью, ведь она до сих пор не знает о его, так скажем, предпочтениях, ей, в принципе, и татуировок хватило, чтобы объявить о том, что душа его полностью развратилась. Узнай бы она еще и это, его бы тут не было, а он бы сидел где-нибудь на привязи на отчитке молитвами. Или его бы сожгли как страшного грешника, одержимого бесами. И даже его "богом данное имя" не помогло встать на путь истинный. Стоит ли?
Однако, если он не скажет, то это будет как-то неравноправно, верно? Ведь он все еще боится реакции, боится последствий своих слов, боится, что теперь к нему будут относиться совсем иначе, чем относились до этого. Последнее, конечно, может быть, но, кажется, скорее в лучшую сторону, чем в худшую.
Джеремая никогда не совершал ни перед кем каминг-аутов, потому что не нуждался в этом и не придавал этому совершенно никакое значение. С тем человеком вопрос об ориентации как-то отпал сам по себе и не было надобности его озвучивать. Другие не спрашивали, ведь зачем, если ты не собираешься с каким-либо человеком спать? И сейчас он ни с кем спать не собирался. Просто как-то внутренне казалось, что оно надо. Чисто из-за поддержки. Тем более, хуже уже не будет, разнесись еще и этот слушок.
- Я тоже, - быстро и тихо произнес Джер и расплылся в улыбке. Дабы замять эти неловкие переглядывания, потянулся к тарелке с салатом и принялся внимательно там ковыряться.

Отредактировано Jeremiah Bertch (2014-05-25 02:00:50)

+1

8

Моей еще не согревшейся после улицы спины коснулся огонь, но спустя мгновения я осознал, что это Джер меня обнял. Как раз, что нужно. То, чего всегда не хватало. От Берча веяло не только жаром и болезнью, но и пониманием, заботой. Время застыло, но я знаю, что только в моей голове он остановилось, разрешая не думать, а созерцать. Его грудь вибрировала, пока он говорил слова утешения, а его губы были непозволительно близко к моему лицу, что кроме как на них я не мог никуда смотреть. А еще глаза. Я перевел взгляд на них и совсем перестал слышать его, мог только видеть и растворяться. Еще каких-то пара мгновений, всего несколько секунд, и мое самообладание рухнуло бы, а вместе с ним и те надежды на светлое будущее, что уже укрепились в моем сознании. Я невольно прикрыл глаза и осторожно обнял его руку. Наверное, ему движения даются огромным усилием, так что я не стал задерживать его и дал лечь обратно на кровать. Теперь уже и я сам с понимающей улыбкой смотрел на него, медленно про себя прокручивая сцену, что сейчас произошла. Это все эмоциональная кома, иначе я бы сейчас скакал от радости, даже не стесняясь присутствия Джера. Первый раз, когда кому-то захотелось меня обнять, и это не мама, которая, как мне уже кажется, обнимает меня не столько из любви, сколько по обязанности, что мать должна это делать. Посторонний человек, посторонний парень, посторонний симпатичный парень, в голове не укладывается! Конечно, обидно, что это только из жалости, не попади я в такую ситуацию, вряд ли меня вообще заметили бы вчера на остановке. Но все же, может это и есть судьба? Думать о грустном сразу пропало желание, захотелось вообще забыть свое прошлое и жить настоящим, здесь, с Джером, наедине. Проснулся Трой-мечтатель, который строит мосты через стены, возводит воздушный замки и спит на шестом из семи облаков, наблюдая за радугой. На фантазию я никогда не жаловался, наоборот, порой только она мною и руководила, в такие моменты мне становилось страшно, что я могу вслух произнести то, о чем думаю. Но раз я еще не был в школе после встречи с волшебным мальчиком, значит мои фантазии пока неизвестны другим любопытным лицам. Кроме мама. И теперь уже папы. Довольно, я не буду больше о них думать.
Сейчас я хотел быть ближе к человеку, который принимал меня без изменений, таким, какой я есть. Пусть он и не ответит мне взаимностью когда-либо...
- Я тоже.
Мое лицо из улыбчиво-доброжелательного исказилось в удивленное, если не шокированное. Неужели геи притягиваются и на каком-то подсознательном уровне чувствуют друг друга в толпе? У меня, кажется, даже рот приоткрылся, все как в американских фильмах, все по сценарию. Вот так просто, без заминок и стеснения. Надеюсь, это он серьезно, а не просто чтобы поддержать? Потому что если так, то это неправильно и обидно. Особенно, если учесть, что он мне нравится. Тогда понятно, почему он стихи мне читал, в этом был виноват не только алкоголь. А еще это значит, что я ему тоже не безразличен. Выходит, дело не только в сочувствии проблеме. Легкое волнение поднималось по телу, не могу понять, приятное или не очень. Тем временем Джер поедал салат как ни в чем не бывало. Для него это такая простая тема, всего-то.
- Это... эм, это здорово, наверное, - как себя вести-то теперь? Продолжать быть знакомыми или как друзья? Или как знакомые, посвятившие друг друга в некоторые нюансы ориентации? Я хочу быть больше, чем "просто". - А у тебя не было проблем с родителями?

+1

9

Сказал и сам как-то застеснялся. Он ведь признался кому-то постороннему в этом впервые в своей жизни и будто бы только сейчас осознал, что это значит. И насколько странно звучит в нынешних реалиях. По крайней мере, его воспитывали в пуританской целомудренности и мысли у него не должно было быть, что сейчас он окажется таким. Но вот ведь странный. Раньше, тогда, когда его руки впервые в жизни обнимали чужое голое, о боже, мужское тело, что-то не случилось того внутреннего надлома, что все идет не так, как надо, что все это неправильно и нужно бежать и не оглядываться. Он подумал об этом потом, когда все случилось и бежать не имеет смысла. У него не было шока, он тут же потопил в себе это, делая вид, что как-нибудь потом разберется со своими душевными метаниями, а сейчас будет жить, как живет. Может быть, это и правильно. Но не Берчу судить. Так почему же ты сейчас потупляешь взгляд и смущенно улыбаешься, как будто тебе четырнадцать лет и ты только что в любви признался?
Я не знаю.
Не знаю.
Знаю. А все потому, что тогда ты это потопил, забыл, забил, как говорится, каждый раз делая вид, что все в порядке и так и надо. И со временем это действительно превратилось в "порядке", и окружающие люди совершенно спокойно относились к держанию за ручку в публичных местах, поэтому, почему бы нет? Но себе он не признавался. Он не вешал на себя этот ярлык в три буквы, будто они не про него.
На самом деле, Джеремая и не разбирался во всех этих тонкостях: кого можно любить, а кого нельзя, как себя называть, а как не стоит и так далее. Просто, вот он такой и на этом все. Ему так комфортно. А как все это называется - он не ведает.
Однако сейчас он сам на себя повесил первый. Можете его поздравить. Признался. Покраснел. Все как надо.
Есть совершенно не хотелось, но Джер продолжал пялиться в салат, накалывая на вилку овощи и отправляя в рот. Парень все еще боролся со своим стеснением, пытаясь его прогнать. Ой, слава богу, что он сейчас болеет и всякое покраснение кожи шеи и лица можно списать на болезнь. Во всем остальном он старался держаться максимально расслабленно, типа он такие вещи каждый день выдает каждому встречному. Выдохнув горячий воздух из легких, Джереми все-таки поднял глаза и посмотрел на Троя. Почему этот парень в таком ужасном шоке? Он что, только что сказал какую-то другую, пугающую вещь? Нельзя было? Ему можно, а Адриану нельзя? Последний вообще ничего не понимает на данный момент, особенно такую реакцию. Он смутился и поник, отставил обратно в сторону тарелку, сложил руки у себя на животе.
Кажется, не только Берч был несколько растерян, но Сандерс в первую очередь. Джеремая аж чуть улыбнулся, когда тот невнятно пробормотал "здорово, наверно". О да, парень, это же просто прекрасно! И понятное дело его заинтересовал вопрос с родителями. Собственно, он же с тем и пришел. А проблем с родителями, а точнее, с родителем, у него было воз и маленькая тележка. Тебя это интересует? Начиная с его прически, заканчивая манерой поведения - все это было проблемами.
Однако, несмотря на мысли, пронесшиеся вихрем в его голове о том, что он теперь есть одна большая ходячая проблема для мамы, несмотря на ухмылку на лице, он покачал головой. Троя все-таки интересовал вопрос именно об ориентации, а он ни о чем таком своему родителю не докладывал. Конечно, само собой, может быть, в ее страшных снах это являлось или она тут же приравняла Джереми ко всему ужасному в ее понимании, но прямым текстом не было сказано никогда.
- Моя мать не знает и слава богу, - на выдохе произнес Джер и потянулся за пачкой сигарет. Все эти мысли порядком давили на нервы, - так ты поэтому сбежал из дома?
Глупый вопрос, очевидный ответ. Конечно, да! Посему он надумал задать сразу еще один, но только после того, как прикурит.
- А что они тебе сказали, когда ты им сообщил? И вообще, как ты это сделал? - Затяжка, - знаешь, очень многое зависит, как это преподать. А вообще, - он улыбнулся, подвинулся и подтянул ноги к себе под одеялом, - залезай, чего сидишь на краю?
А кровать была большая. Настолько большая, словно созданная для шведской семьи свингеров, а Берчу не жалко. Только Трой не залезал, стеснялся, видать, но Адриана это не устраивало. Ровно как не устраивало и печальное выражение лица, не надо так, нужно развеселиться.
Трой кажется хрупким и миниатюрным, но у Джеремаи сейчас мало сил, а жаль. А так взял подмышки и перенес, сейчас можно только перетащить. Он потянул за руку, кивая на место рядом.
- Давай, не бойся, я не кусаюсь.
Когда же победа была за Джереми и Сандерс все-таки оказался по левую руку, тот встал с кровати, опять свеча своим телом в татуировках, высвободил Игги из оков его клетки и взял его на руки. Ах да, кое-что он чуть не забыл! Отдал Трою морскую свинку со словами "чтобы было менее одиноко", принялся рыться в столе.
Есть у него одна вещь, пахнущая временем, но от этого не менее хорошая. Если бы не один очень-очень важный человек в его жизни, Берч бы никогда не пристрастился к вещам такого рода. И, собственно, не хранил бы такую штуку у себя. Это все речь о легенде 80-х - 90-х годов прошлого века - поляроиде, фотоаппарате для мгновенных фотографий. Классная вещь, как ни крути. И вот он, такой герой-любовник, с надписью "безрассудный" ниже живота и крестом между сосков, с сигаретой во рту, проверяет, есть ли там еще листы для фоток, а потом говорит "улыбнись" человеку напротив, щелкает и улыбается все шире и шире. Теперь у него есть фотография на память. Теперь, если Трой уйдет и никогда больше не вернется, он сможет смотреть на эти голубые глаза и чудесную улыбку хоть каждый час.
Довольный собой он наконец-таки вернулся в кровать, но не стал укрываться одеялом, потому что жарко было неимоверно. Однако, Сандерс смущается. Стоит ли ему руками прикрывать соски и трусы?
Фотоаппарат теперь покоился на столе вместе со свежей фотографией. Дым от сигареты выписывал причудливые линии в воздухе. Он лежит в одной кровати с едва знакомым человеком.
Прелестно.

+1

10

Вопрос был довольно безобидным и тон у меня получился непринужденный, но все же он мог задевать не самые приятные аспекты жизни Джера, что я понял только после того, как задал его. Если в глазах парня мелькнет боль или еще что, я поспешу извиниться и впредь быть аккуратнее, но нет, кажется, он улыбается и машет головой. Было, наверное, что-то, но он не хочет этим делиться с почти незнакомцем, это понятно.
- Моя мать не знает и слава богу, - тянется за сигаретами, от чего я невольно морщусь. Больному вредно курить, как, в принципе, и здоровому, но момент для нравоучений от семнадцатилетнего подростка явно не лучший, и я поспешно улыбаюсь на поиски зажигалки, вспышку и первую струйку дыма из этой сигареты. - так ты поэтому сбежал из дома?
- О, эм, да, да, именно поэтому, - теперь уже я усмехаюсь и трясу головой типа "ну ты понимаешь, родители, они такие". На самом деле я понемногу начинаю осознавать, что от бед не убежишь и что рано или поздно мне придется встретиться лицом к лицу с родителями, придется вновь повысить тон и стиснуть зубы, чтобы правда не усугубила войны. - Я знаю, это глупо, бежать от чего-то, с чем все же придется иметь дело, - пауза, подбор нужных слов, - но в тот момент я просто не смог. Казалось, еще секунда и я взорвусь.
Перевожу взгляд на сексуально курящего больного Джера и мгновенно остываю, перестаю злиться и чувствую дым, постепенно заполняющий комнату и в разбавленном воздухом виде и мои легкие. От чего-то мне самому захотелось попробовать затянуться, так ли это круто и красиво, как выглядит со стороны, но вовремя одумался.
- Это вышло до ужаса глупо, - не сдержавшись, улыбаюсь, потому что правда нахожу это крайне глупым проступком. Тру глаза пальцами и продолжаю, - я в прошлом баловался с рисунками, добаловался в общем. Мать нашла некоторые, те, где я познавал красоту мужского тела, - протянул я, а перед глазами встал образ недоумевающей мамы с папкой моих "улик" в руке. Краска чуть трогает мои щеки и я продолжаю доверительно смотреть на Берча. Теперь он еще больше знает обо мне, больше личного. Я не привык делиться этим с другими, но не вижу ничего страшного, тем более, что самое интересно он уже знает.
Мне так нравится эта уютность, эта ненапрягающая простота, что повисла между нами после "открытия", словно она до этого пряталась в этих проклятых сигаретах, а сейчас кутает нас в серые кольца. Мне нравится вот так прямо рассматривать черты его лица, запоминая своим взором горе-художника, чтобы позже воспроизвести на бумаге эти голубые глаза, такие ребячливые и взрослые одновременно, маленький крест рядом с левым, пухлые губы, скулы, переплетения узоров на коже, худощавое тело, ключицы и плечи, руки, слегка выпирающие ветвящиеся вены, я запомню все до спутанных волос, ни капли не портящих его, скорее придающих еще больше уюта. Я даже пущу рядом с ним дымку от сигарет, и бумажный Джер будет всегда со мной, даже если мне придется покинуть его дом, а мне придется. Но пока я еще посижу, чтобы лучше впитать в свою память его образ.
Задумчивый, я опомнился, когда меня поманили сесть рядом. Представив, как этот ангел будет вновь находится так близко от меня, на расстоянии, невозможном от некосаний, я растерялся. Я не видел себя рядом с ним, слишком обычный и какой-то "пустой". Собственные мысли в который раз убили во мне радость. Но вот горячая ладонь ложиться на мою теплую и мне кажется, что в комнате слишком холодно, хочется согреться его теплом. И я не могу отказать, неуклюже забираюсь рядом, подобрав колени и медленно выдыхаю. Так близко, что хочется закрыть глаза и забыться. Время тянется, растягивается, словно жевачка, а тебе плевать, тебе слишком хорошо, чтобы думать о чем-то.
Но нет, тепло покидает меня, я словно просыпаюсь и вижу, как Джер встал с кровати. Позвонки слегка пугающе выступали на спине, если бы только я сам каждый день не видел таких же на своей собственной. Тяжело было оторваться от созерцания, я и не собирался, поэтому когда мне протянули свинку, я не сразу оторвался от лица Берча.
- Мистер Иглз, рад снова тискать Вас, - проводив взглядом парня, я погладил по пушистому тельцу от головы до задних лапок. Маленький комочек сначала лежал неподвижно, но затем его носик зашевелился, нюхая мои пальцы. - Да, знаю, от меня должно пахнуть уксусом, а это не самый прекрасный запах.
- Улыбнись, - я не перестаю улыбаться от маленького мехового клубочка в руках, вскидываю голову, словно услышав свое имя, и вижу Джеремаю с фотоаппаратом в руках, сделавшего мой снимок. Меня никогда не фотографировали посторонние люди. Мама иногда делала снимки, когда приезжал кто-то из родственников, но это не в счет. Выходит, Джер хочет запомнить меня.
Когда он возвращается в кровать, я не могу не думать, что я нравлюсь ему не меньше, чем он мне. К такому не привыкаешь, особенно, когда это в первый раз. Провожу рукой по щекам и смущенно смотрю в питомца Джера. Чувствую на себе его взгляд, но не могу ответить тем же, иначе совсем расклеюсь. Но надо хотя бы попробовать, нужно быть смелее. Отрываюсь от свинки и гляжу на Берча. Одна секунда, две, я сдаюсь, я улыбаюсь и отвожу глаза обратно к зверьку. Какой же ты трус, Трой.

+1

11

Глупо бежать от чего-то, с чем все же придется иметь дело. А этот парень куда умнее самого Джеремаи, раз он осознает такие вещи. Сам же он бежал от крупных проблем уже который раз, да и от мелких тоже бежал. Вспомнить, например, как он с горем пополам уезжал из этого чертова города - разве не бегство чистой воды? И теперь он снова здесь, снова имеет с этим дело, хочется ему это или нет. Вспомнить, как он хотел прыгнуть и сбежать от своей жизни, однако он до сих пор жив, однако все же имеет с ней дело. Джер глядит на Троя и понимает, что этот парень в свои маленькие (ну, относительно маленькие, ибо кто тут старший?)  года соображает куда лучше, чем он сейчас, а чем он в его возрасте и подавно. Ему 23 года, а в голове ни грамма ума, серьезности, ответственности и прочих качеств, которые должны быть у взрослого адекватного человека. Поздравляю, Вы - дурак, вот Ваша грамота.
А в действительности, что ты умеешь и что ты имеешь, Адриан младший? Писать прозу? И есть корочка о том, что ты умеешь писать прозу? Какое великолепие. А в голове все равно ветер дует.
Несмотря на все свое самобичевание, краешком своей души он начал уважать Сандерса еще больше. В такой маленькой тростиночке уживался серьезный ум, по крайней мере, рассуждает он здраво.
Последний затяг и сигарета летит в пепельницу. И как-то все равно легче не становится, голова по-прежнему болит, нервы завязываются в узлы из-за температуры. Трой давно рассказал о том, что у него есть еще один талант, помимо очаровывать улыбкой и притягивать своими светлыми глазами - рисовать. Рисовать в частности мужские тела. И что в этом такого? Если изображаешь мужские тела, значит непременно гей? Это получается, что Леохар становится геем за свою скульптуру Аполлона, Ганимеда, Филиппа, Александра Македонского и так далее? Отнюдь нет, дело вероятней всего не в этом. Что-то тут не чисто. Само собой, Джереми с Леохаром не общался и его личную жизнь из первых лиц не знает, может он был действительно гомосексуальной ориентации, однако логика все равно убийственна. Но Джер лишь покачал головой в тот момент и вздохнул.
Мистер Иглз спокойно себе лежал на Трое, зыркая своими черными бусинками и шевеля носиком с усами. По-хорошему, ему стоит принести лист салата или вернуть в клетку, пока тот не начал бегать, как угорелый или грызть чьи-нибудь волосы, гадить и пищать. Но, судя по тому, как внимательно Сандерс на него смотрит, их сейчас разделять нельзя. Джеремая в свою очередь пялиться на Троя, ловит его взгляд на одну-две секунды, а потом последний вновь отворачивается и усиленно гладит морскую свинку. Маленький наглый толстячок походу ему больше по душе. Ладно.
Надо бы вернуть разговор в прежнее русло, иначе пауза, повисшая будто бы мертвым грузом, слишком затянется. Стоит ли рассказать свою идею про Леохара?
- И что тебе мать сказала, когда нашла? Что нельзя рисовать свой пол? - Легко произнес Джереми, залезая обратно под одеяло, - может все-таки дело в том, как ты на это отреагировал?
И как-то Джер совсем устал. Он ничего не делал, а только лежал и болтал, а до этого походил по квартире и выпил таблетки, а все равно устал. Стало чуточку получше в плане жара, что уже неплохо, а в остальном - все по-прежнему. Если он сейчас отрубится, это будет не очень красиво. Однако он все равно лег, подвинувшись поближе, неосознанно. Да так близко, что еще чуть-чуть и он мог бы дотронуться лбом до его плеча. Интересно, тот ощущает его жар?
- Если я усну, то прости, положишь потом Игги обратно, ладно? - Почти шепотом произнес Берч, поджимая ноги к себе под одеялом, - а пока, я тебя слушаю. Ты не покажешь свои рисунки?
А вдруг рядом с ним сейчас сидит великий гений, а его так унижают практически ни за что. А вообще, всякий талант - это круто, будь то музыкальный слух, талант художника или умение танцевать. Ему-то, бездарному, всегда есть повод для зависти. Да-да, именно бездарному,  ведь то, что он пишет, и нормальными вещами назвать невозможно. Нет у него никакого таланта и никогда не было.
Когда Джеремая вернулся в Гластонбери, захватив из Лондона все свои вещи и рукописи, которые не принадлежали другим, он перечитал их. Перечитал и захотел сжечь. Разорвать и сжечь. И не просто потому что это что-то ему напоминало, а воспоминания давили на грудь и еще бы чуть-чуть, так проломили бы ребра, а потому что это был настоящий ужас. По крайней мере, так ему казалось на тот момент. Он ничего не сжег и оставил как есть. Отложил куда подальше, сейчас же уже не так стыдно, но это все равно не делает его писанину нормальными вещами.
Однако он не мог без этого и сейчас не может. И до сих пор у него вырывается, в мозгу складываются четверостишия и он выдает их то вслух, то на бумагу.

+1

12

Это похоже на сон, на прекрасное сновидение, потому что я никак не мог бы представить неделю назад, что все так резко изменится, я потеряю близких людей и буду так просто сидеть рядом с кем-то на кровати и разговаривать. И что вообще буду влюблен. Нет, это слишком громко сказано, надо по другому. Что встречу кого-то, кто будет симпатичнее всех, кого я раньше видел. Но дело ведь не во внешности. Что встречу кого-то, кто зацепит меня сильнее, чем кто-либо. Над этим стоит подумать, я даже на миллиметр не сомневаюсь, что именно этим и займусь, что именно так и буду тратить свое свободное и не очень время. Берч прописался в моей голове, мириться с этим сладостная нега.
Наконец-то сигарета затушена, но комната так и стоит в дыму, словно мальчишка зажег страницы книги и, боясь рассказать об этом маме, спрятал ее в шкафу. Он так близко, меня слегка бросает в жар, то ли от его расположения, то ли от его температуры. А может я тоже заболел? Было бы совсем не весело, ведь я тут вроде как за проживание плачу заботой о больном. Врач не может болеть, одна из моих наивных детских мыслей, когда взрослые еще что-то значили для меня. Я почти было забыл, что держу маленький комочек пуха у себя на руках. Кажется, он уснул, или это только кажется. Я легонько провел пальцем у животного за ушком, несознательно слушая тяжелое и размеренное дыхание Джера и упиваясь моментом близости. Нужно наслаждаться, пока у тебя не отнимут это. Не подумайте, просто мама слишком часто напоминала мне, что "что имеем - не храним, а потерявши - плачем". Не имею, но храню.
- Эта женщина ничего не сказала, она просто с обезумевшим взглядом положила передо мною мои рисунки. Да, ты прав, видимо, мой страх раскрытия тайны был слишком очевиден, раз она захотела со мной поговорить об этом, - неприятно вспоминать раз за разом тот момент, вновь видеть ее глаза, ее приоткрывшийся рот, чувствовать свой страх и мечущиеся глаза в мольбе не рассказывать отцу. Как раскаленной железкой по горлу. Это не самое страшное, как и сказал Джеремая, я сам был виноват в своей реакции. Кто меня тогда дернул за язык вскрикнуть от того, что "попался"? Естественно, папа это услышал, и мне пришлось пройти все стадии, от молчания и давления до попыток утаить весь ужас ситуации, сделать ее менее пугающей. Это сейчас я уже более-менее понимаю, что тогда не было ничего страшного, что можно было сделать все по-другому и сейчас все было бы по-другому. Но тогда я словно оказался закован в цепи, я не мог адекватно думать. Да, я могу сказать с уверенностью, что боялся и боюсь своих родителей. Не столько в физическом плане, сколько в моральном. Что я не оправдал их надежд, что я поступил неправильно, совершил что-то дурное, когда это совсем не так. Я слаб, и они это знают. Поэтому думают, что на меня можно надавить и я сделаюсь белым и пушистым, каким и был всегда. Им на руку тот факт, что мне не к кому идти. Но нет, теперь у меня есть кто-то, кто пустит в дом в бурю и шторм, укроет от коршунов, спасет и примет.
Это невероятное чувство, когда тебя слушают и внимают, когда можешь поведать все, о чем столько думал, что уже мозоль в мозгу образовалась. Берч немного съехал вниз, глаза стали понемногу закрываться, отчего мне захотелось нежно погладить его по голове, наблюдая, как он засыпает. Но нет, на сон он, похоже, не был настроен.
- Да, конечно, - заверил я его и машинально почесал свинке за ушком. Его вопрос немного ввел меня в ступор. Что именно я должен рассказывать? Тяжело собраться с мыслями, когда объект твоей симпатии лежит рядом и ты не можешь думать о чем-то одном, хочется свернуться клубочком рядом и просто наслаждаться тишиной. Рисунки меня погубили, они же меня и спасли, Джеру хотелось их увидеть. А это значит, что придется встать с кровати, дойти до брошенного на первом этаже рюкзака, перевернуть его вверх дном, найти папку, если я по счастливой случайности не оставил ее где, и только потом вернуться к парню. Мою неохотную гримасу Джер не увидел, поэтому я поспешил принять прежний довольно-возбужденный облик и ушел за рисунками.
Далеко идти не надо было, что успокаивало. Дожили. Трой, не будь такой девочкой, еще скажи, что от минутной разлуки каждая клетка тела ноет и хочет обратно, поближе к нему. Это ведь не так, правда? Иначе люди бы не могли и на работу спокойно съездить без инъекций обезболивающего, что уж о проживании в разных странах говорить. Так, и вот то, что у тебя сейчас грудная клетка немного заболела вообще ничего не значит, да. Просто, ну мало ли, может, и впрямь заболеваешь.
К счастью, папка с набросками и уже завершенными картинами оказалась здесь, со мной. Не то чтобы я ахти как переживал за сохранность своих "шедевров", просто это нельзя оставлять в одном с родителями доме, нет. Захватив ее, я умчался наверх, скорее, по лестнице и в комнату, моментально снизив скорость до нуля едва увидев Берча. Словно непринужденной походкой, даже слегка чересчур медленной, я приблизился к лежащему под одеялом горячему телу и прилег рядом. Какое облегчение.
- Собственно, вот кое-что из набросков, я не Малевич, предупреждаю сразу, - особенно не Малевич в плане изображений, квадраты меня никогда не притягивали, мне подавай объем и выпуклости. Джер увидел тот самый "легендарный" рисунок самого крупного и мускулистого из одноклассников. Он мне не нравился, но я на нем тренировался. Для собственного удовольствия я рисовал кое-кого другого, до которого еще много других эскизов и листов.

+1

13

Джеремая лежал и лениво хлопал своими глазами, казалось, если он хоть на чуть-чуть закроет глаза, то точно и моментально провалится в сон, однако он не давал. Он пытался взбодрится мысленно, только не удавалось. Морфей появился из ниоткуда и сейчас приобнимал его за плечи, мягко и осторожно, с каждой минутой все крепче и крепче, запуская свои туманные руки все дальше и дальше. Нет, Морфей, уходи, еще рано. Однако его объятия были такие нежные.. Уходи!
Он резко распахнул глаза. Еще чуть-чуть бы и точно, а это ужасно некультурно засыпать, когда тебе тут душу раскрывают! Джер поднял глаза и взглянул на руки Троя, что на автоматизме гладили морскую свинку, а тот в свою очередь шевелил носом и так же боролся со сном. Взгляд поднялся выше, на ключицы и шею. Сандерс говорил и слова эхом раздавались в голове Берча, но он прекрасно все слышал и понимал. Выше - губы парня. Он говорил-говорил, а потом останавливался, делал паузу, но не улыбался той улыбкой, которая ему так идет.
Выше - нос, глаза.
Глаза...
Какое бы настроение не было у их обладателей, они всегда прекрасны. Сейчас они встревожены, смотрят куда-то в одну точку, напряженны, но самое синее море в них никогда не мутнеет. Ведьма.
Джереми бы хотел, чтобы не Морфей обнимал его в данную минуту, а этот человек. Почему Трой Сандерс не обнимет его? Его руки не сгорят от этого. Почему Джеремая Берч не может его обнять? Наверное, это будет слишком рано, только лишь спугнет, а он сбежит, захватит свой рюкзак и на улицу, бежать вниз по дороге, освещенную фонарями. А он обнял бы. Осторожно. Почему? Потому что этот голубоглазый парень прелесть. И потому что ему так хочется.
Но вдруг место пустеет рядом с ним. Что Адриан пропустил? Уснул, что ли? Ан нет, краем глаза видит, что Трой спускается по лестнице. Ах да, рисунки. Неужели он их с собой прихватил? Все свое ношу с собой? Хотя, если их немного, да еще и при бегстве из дома, почему бы не взять? Он бы свои талмуды не брал, если бы не бежал уже навсегда. А Сандерс не навсегда ведь, верно? К сожалению.
Глубокий вздох. Веки опускаются. А почему к сожалению-то? Он ведь маленький еще, должен жить с родителями, они наверняка сейчас рвут и мечут, беспокоятся и переживают, всех на уши поставили, а по улицам разъезжают полицейские, заглядывая в каждый переулок. Он так и видит эту картину на улицах Гластонбери. Как же ему зададут, когда он попадется на глаза родителям. Не знаешь даже, кого жалеть больше, родителей, что станут седыми за пару дней или Троя, у которого потом жизнь превратится в каторгу? Перед глазами моментально побежали образы злых и расстроенных гримас, они сменялись одна за другой, ругаясь между собой. А потом потекли слезы с одного лица, все превратилось в молочную реку под ярко синим небом. И...
Джеремая открывает глаза, когда чувствует, что кто-то сел на кровать. Уснул. Совсем ненадолго. Парень подтянулся, принял сидячее положение, потер глаза, мол, нет, я не уснул вообще.
Улыбается на Малевича. И слава богу, что не Малевич, Джеру как-то супрематизм не очень по душе, не видит он в этом особенной прелести. А в том, что он сейчас видит, какая-то прелесть есть.
- Классно, - вырывается у него хриплым голосом, - Правда, классно. Если еще и самоучка, то вообще вау, у тебя талант.
И пусть пропорции где-то могут быть неправильными или где-то светотень не там, он в этом не разбирается чуть более, чем полностью. Он, конечно, видел ребят в своем университете с другой кафедры, что занимались изобразительным искусством, видел, как проходят у них уроки, что они рисуют, но больше он к этому не приблизился. К тому же, а как же там рисовать с натуры голой?
Стоп.
А где мистер Иглз? На кровати его не видно. Адриан заглянул под одеяло, там его не оказалось, а вот под подушку этот маленький рыжий толстяк забурился. Показав Трою, мол, погоди, он отправил Игги обратно к себе, там попутно взял одну из своих записных книг, что была в твердом переплете и с черной обложкой, вернулся обратно в кровать. Раз уж пошла такая тема как деление о своих творческих похождениях, то нужно что-то и свое показать, помимо того глупого и стыдного четверостишия, что был придуман на ходу на автобусной остановке. Есть у него и кое-что серьезнее.
Показ рисунков вновь начался. И с каждым листом он убеждался, что тут от всякой грязной "гейской" эротики чуть-чуть, поэтому дело было все же не в рисунках, а в реакции.
- И вы больше не говорили на эту тему нормально и серьезно с тех пор? - Что-то подсказывает, что нормально не получилось бы, если этого разговора не было. Что-то подсказывало, что у Троя все равно бы тряслись коленки, а в горле пересыхало от страху, голос пропадал, глаза бегали и в итоге ничего не вышло бы. Беда. Нужно что-то с этим делать. Нельзя жить в плохих отношениях с родителями, бежать из дому, хотя, кто бы говорил, верно, Джеремая Берч? У вас же с матерью просто прекрасные отношения, душа в душу. Но...
Но хоть кто-то в этом чертовом городе должен жить хорошо, нет? Если он не окончательно проклят на тысячу лет вперед.

+1

14

http://s8.uploads.ru/fVRPU.gif Старательно Рефлексирую – Лишь теплым утром.

Мы совпали с тобой,
совпали
в день, запомнившийся навсегда.
Как слова совпадают с губами.
С пересохшим горлом —
вода.

Так оказалось, что я полулежал, а Берч привстал и наши лица находились примерно на одном уровне. Я смотрел не на папку, а на трущего руками глаза Джера. Лежал, смотрел и не мог уже не смотреть. И когда он перестал, я так и остался любоваться его лицом. Я просто не смог, не смог перевести взгляд, заставить его погаснуть где-то в одеяле или подушке. Я замер, кажется, даже перестал дышать. Такая девочка, уже плевать кто я там. Взмокший липкий лоб, обжигающее дыхание греет щеку, сонные глаза, Джер. Момент затягивается, надо что-то делать. Да оторвись ты уже! Сколько прошло времени? Пять секунд? Может, минут двадцать или день? Порой моменты растягиваются настолько, что успеваешь заметить каждую деталь, и такими растянутыми они сохраняются в памяти, все до частиц.
Этот человек меняет ход времени, с кем я связался? Из-за него минуты тянутся, и вовсе не как в песочных часах струятся немного дёргано песчинки, которыми люди раньше отмеряли время, а как из разреза смола, медленно стекающая по стволу дерева. Лучшего примера в голове не нашлось, голова и так плохо функционировала. Одновременно казалось, что она слишком расслаблена, что в ней ничего нет, и не было возможности подумать о чем-то. На меня словно дикая лень напала.

Мы совпали, как птицы с небом.
Как земля
с долгожданным снегом
совпадает в начале зимы,
так с тобою
совпали мы.

С отсутствием достаточного количества кислорода я тоже зевнул. Сонные глаза, сонная улыбка, я внезапно ощутил, как устал за этот день, как физически и эмоционально измотан. Хуже, как если бы неделю пробыл на плоту в открытом море под палящим солнцем и с недостатком пресной воды, где только чайки покачиваются на волнах, а под тобой синяя толща, полная существ. Но нет, это уже совсем некультурно, если я вновь засну, он подумает, что я... Что я что? Что я дурно воспитан.
- Дома лежит парочка учебников, а так да, желание одолело лень, - усмехнулся я, наблюдая, как Берч наблюдает мои рисунки. Я-то их все видел уже, а вот ему они кажутся интересными. Хмурюсь, что в этих каракулях можно найти классного? Никому никогда не показывал, теперь понял, что чувствует автор стихотворения, стоя перед толпой и сжимая вспотевшими ладошками микрофон, припоминая строки собою же сочиненных четверостиший. Теперь уже поздно, да и шедевры не обруганы, значит все хорошо.
Внезапно Джер отвлекся от созерцания и пошарил глазами по глади одеяла, той, что не была занята мной. Я проделал тот же поиск, но за незнанием того, что ищу, просто перевел удивленный взгляд на парня, когда тот уже нашел Игги. Я кивнул на его "погоди" и, слегка наклонив голову набок, вновь увидел туже картину: полуголый Джеремая с пушистиком в руках. Слегка поежился, ему же холодно должно быть, и не смог заставить себя сидеть ровно, прилег на подушку. Подушка Берча была влажной, температура спадала медленно. Как это всегда бывает, если не выпить горячего чая или кофе, я начал понемногу ощущать, как кончика пальцев на руках и ногах стали замерзать. Поэтому ноги я подогнул, а ладони положил под голову, чтобы так их согреть. Но глаза остались открыты, чтобы никто не подумал, что я сплю.
Больной вернулся в кровать с книгой в руках. Я не подал интереса, мало ли, обычная книга. Джер вернулся к моим картинам.
- Нет, мы вообще почти не разговаривали. Если я что и слышал от них, то их шепот о моем будущем. И иногда мама пыталась сказать что-то вроде "Ты это серьезно?", но я отворачивался от нее. Не хватало еще, чтобы мой вид показался ей раскаянием или еще чем. Она все еще думает, что это я так шучу, что мне просто делать нечего, жить скучно, - качаю головой, звучит это обычно, на деле же хочется лезть на стены и жевать известку. Случайно задев рукой его руку, я не отдернул ее, как при ожоге. Было тепло. Все тепло солнца не могло так согреть меня, как Джеремая Берч делал это, сам того не осознавая. На улице, по-прежнему холодной и мокрой, задул ветер, что в крошечных промежутках между окнами и рамами создавал мелодию. Не самую искусную, но он и не старался стать музыкантом. Я еще раз поежился, ощущая, как мурашки покрывают кожу. Это время года навсегда закрепится у меня в памяти с парнем, у которого под кожей краска создает картины на теле.

Мы совпали,
еще не зная
ничего
о зле и добре.

И навечно
совпало с нами
это время в календаре

Отредактировано Troye Sanders (2014-06-15 15:06:42)

+1

15

Листы с рисунками медленно сменяли один другим, а Джеремая в свою очередь внимательно изучал, комментировал парой слов, улыбался. Он совершенно не замечал многозначительных нежных взглядов от Троя, который одаривал больного каждый раз, когда выдавалась возможность, а Сандерс совершенно это не скрывал, наверное, сам не подозревая, что так откровенно смотрит. А если бы Джер и заметил, что бы было? Понял бы он, что в него влюбляются все больше и больше с каждой минутой? Сообразил бы, что Трою не просто приятно находиться рядом и лежать на расстоянии каких-то пару сантиметров? Нашел бы Сандерс отклика в Джереми?
Однако, сколько бы вопросов сейчас не было бы задано, ответов на них не будет, ведь Берч элементарно не замечает. И не потому что он не понимает намеки, наоборот, иногда он может увидеть намеки из ничего, если сильно захотеть. И было бы совсем не верно говорить, что Адриан не симпатизирует Трою, последний очень красивый малый, а его глаза с улыбками просто чудо, а еще тот неимоверно милый и кроткий, как такому человеку не симпатизировать? И Джеремая отдавался этому чувству симпатии полностью, однако, когда ловил себя на мысли о том, что Сандерс ему нравился, он будто бы бил себя по рукам и ругал, что так нельзя, что есть у него человек, которого он безмерно любит, а такие симпатии равны предательству. Но он отходил и забывал, утешая себя, мол, что тут такого? Ведь в действительно, что тут такого? Джер не влюблен в Троя. Совершенно точно не влюблен, он просто хороший добрый мальчик, которого хочется обнять.
Все эти мысли медленно текли в его голове, будто бы позволяя себя смаковать, обдумывать, анализировать, взвешивать, отметать, когда не надо. Он им улыбался иногда, а когда на горизонте замаячил какой-никакой вывод и вовсе остался доволен. Пусть и нахлынули кое-какие приятные грустные воспоминания одновременно, пусть и есть кое-какая неувязочка с тем, что он до сих пор безмерно любит человека, с которым попрощался навсегда, от этого никуда не деться. Поэтому и таким выводам он был рад. Что поделать, если твое прошлое все портит, а этот Гластонбери к чертям проклят? Ничего. Принять как есть.
Рисунки закончились. Джереми не стал возобновлять тему о разговорах с родителями по поводу сексуальной ориентации во время просмотра творений, но теперь можно. Теперь он был твердо уверен, что это необходимо, ведь между ними столько вопросов, которые можно урегулировать серьезным и спокойным разговором. Конечно, он не знает его родителей и с чем их едят, но что-то ему подсказывает, что сжигать на костре они его не будут. Выгонят из дома - это максимум. Более того, представляю, сколько вопросов у самих родителей в голове, когда они находят такое, а их чадо молчит в тряпочку и каждый раз убегает от ответа. Понятное дело, понимать подобное поведение можно как хочется, вот они и поняли, что ему помощь нужна.
Ах, а вообще, рано о таком рассуждать, он их в глаза не видел.
- Мне кажется, что стоит все-таки спокойно и серьезно сказать им это, - осторожно начал Берч, - поговорить, я думаю, они как минимум выслушают тебя, если настроиться на нужный лад. Сам понимаешь, с твоим поведением можно подумать что угодно, в том числе, что у тебя крыша поехала, - тут он улыбается, чтобы Трой понял, что это он всего лишь шутит и не стоит обижаться, - у них миллион вопросов, я уверен, а ты бегаешь от ответов.
Джеремая не хочет давить, не хочет намекать, мол, ты, мальчик, поступаешь неправильно, так он будет чувствовать себя еще хуже. Может и сам Джер не прав, кто знает? Но когда есть много точек зрения, то выходов из ситуации представляется куда больше.
Адриан резко открыл свою записную книгу. Исписанные черной ручкой страницы зашелестели, мелькал странный почерк, где все буквы чуть ли не сливались в одну неровную линию. Где-то страницы были исписаны так, что свободного места не оставалось. Где-то строчки группировались в четверостишия и выстраивались в столбик. Где-то на подобной странице Джереми остановился. Это было белое стихотворение, что вообще неудивительно для английской поэзии. Однако, не любовная лирика и не что-то абстрактное, что уже было удивительно для его собственной недо-поэзии.
- Раз уж пошло такое дело, - ухмыляется, - как ты уже понял, я пишу. В большинстве своем прозу, но сегодня опять будет стихотворение. Оно называется "палачи".
Это будет долгое повествование. И не потому что стихотворение длинное и занимает ни много, ни мало, два листа, а потому что слишком много звуков в нем слышно, слишком много мыслей в нем заложено, слишком много слов в нем сказано. Наверное.

Где-то вдали слышен тяжелый топот сапог. Вздох. Тяжелый взгляд.
Где-то впереди ревет толпа. Она неистовствует, требуя голову, хлеба и зрелищ.
Где-то между ними на ветру развивается чья-то жизнь. Сердце давит на ребра, а темнота давит на глаза.
Место зрелища обступили злость, интерес, удовлетворение, похоть, ненависть и глупость, обретя человеческие лица.
Жизнь трясется.
Сапоги все ближе.
Толпа замерла, перестали цокать каблуки по каменной укладке. Перестали вертеться головы в шляпах.
На тебе красный колпак и уставшее лицо.
На тебе жесткий мешок, перевязанный веревкой.
Сапоги уже тут, заставляя чью-то жизнь трепетать от страха. За что? Почему?
Толпа больше не может терпеть. Она требует. Она приказывает.
"Вы приговорены к казни..."
На все воля божья.
Сегодня прекрасный день для гильотинирования меня.
Чистое безмятежное небо обрастает новостройками. Укладка сменяется асфальтом. Одичалые крики превращаются в злой шепот.
На тебе больше нет красного колпака, потому что на всех красные колпаки.
На тебе больше нет жесткого мешка, потому что чужие лица скрыты.
Гильотина теперь просто ярлык.
Шепот. Шепот. Тычки. Плевки. Кулаки.
"Вы приговорены к казни" искажается в "это неправильно".
Красные колпаки довольны. Уставшие лица улыбаются. 
Это значит, что казнь продолжается. Спустя несколько сотен лет.
За что? Почему?
Ярлык на шее затягивается туже.
Гляди, что там? Черный треугольник? Розовый? Желтый? Лиловый? Или слово какое?
За что? Почему?
Потому что ты сама жизнь. Жизнь без красного колпака.
Они тебя так просто не отпустят.
Где-то вдали слышен тяжелый топот сапог. Это прежний уставший палач уходит, снимая с себя бывшие одеяния.
Где-то впереди шепчется толпа. Толпа в красных колпаках.
Хорошо, я повешу за вас. За вашу злость, интерес, удовлетворение, похоть, ненависть и глупость.
Сегодня прекрасный день для повешения меня.
Хорошо, я повешу за вас.

Дочитав до конца, Джеремая замолк. Замолк в надежде, что Трой понял, что именно хотел он донести этим больным и разорванным стихотворением. Стихотворением ли? Замолк в надежде, что Трой понял, почему палачи и кто они теперь.
Джер осторожно поднимает голову...

+1

16

Знаете это чувство? Когда тебя словно качает на волнах, вдалеке слышится несуществующий плеск волн о скалы, в голове звучит какая-то умиротворяющая музыка, что-то на фортепиано или лире, или каком другом инструменте, сам не можешь понять, на каком именно, ты лежишь на спине и солнце сквозь твои закрытые веки кажется жгуче-красным. Привыкаешь к ритму волн, к их перекатам плавным, укачивающим, словно мать качает свое засыпающее дитя. Только нельзя спать, нельзя, иначе унесет в открытый океан. Нельзя спать, не спи, Трой.
Я кивнул. Да, я и сам понимал, что стоит все же предпринять попытку заговорить с ними, просто все никак не придумал, как сделать это менее болезненно и максимально эффективно. Обдумывая каждое слово, я видел противовес, которым они конечно воспользуются. Но должны же существовать какие-то правильные слова, которые из уст до самого сердца, которые я пока не нашел.
Зябко мнусь, касаясь теплой шеи уже окоченевшими руками. Немного неприятно, но необходимо. Шевелю ступнями, чтобы хоть как-то прогнать кровь по телу. Бесполезно.
Голос Берча словно никогда и не выходил за пределы моей головы, звучит в ней подобно голосу здравого смысла. На поехавшую крышу я удивленно смотрю на Джера, но вижу его добрую, успокаивающую улыбку и сам криво улыбаюсь. Да, наверное так и есть. "Обычные" гетеросексуальные люди так вероятно и считают. В сознание прокралось сомнение, что они беспокоятся не за ориентацию, а за меня. Что я буду иметь проблемы со школой, которые у меня уже есть и успешно процветают, что я должен предохраняться и все такое. В этом определенно есть какой-то смысл, просто пока они напуганы, как и я. Им нужно время и в это время я должен быть рядом, чтобы рассеять их сомнения и показать, что ничего не изменилось во мне, я по-прежнему я. И что у меня есть голова на плечах, я не пойду совокупляться с первым, кто мне это предложит. На этой мысли мой мозг мигом подкинул мне картинку, где Джер предлагает мне что-то подобное, но я гордо отказываюсь, так как поклялся себе. Пожалуй, похороню-ка эту мысль поглубже.
- Я не уверен, что смогу сам сказать все так, как планирую, полюбому сорвусь и наговорю лишнего...
Еще одна вещь, от которой я не могу избавиться. В голове диалоги ведутся правильно, все реплики как в театре, выверены и точны, а интонация идеальна. В жизни же либо нервы тебя сломают, либо реакция на твои слова не такая, как репетировал и все, все рушится. Я уверен, что и сейчас завалю все, я же удачливый.
Книга в расписанных руках Джеремаи открывается, я успеваю заметить пару исписанных быстрым черным гепардом страниц, но парень находит нужную и на признание в письме я загораюсь. Припомнив те слова, что я услышал на остановке, я примерно знал, чего ожидать. Название настроило на серьезность произведения и я перестал улыбаться. Голос Джера играл со словами так правильно, где нужно паузы, я лежал и проникался каждым звуком. Слушать парня было приятно, картины сразу прорисовывались, сменяя себя в размеренном темпе по мере поступления информации. Вот толпа режет гулом голосов слух, где нет людей, где только живая масса, жаждущая крови. Мне становится трудно дышать, хотя я не испытываю какого-либо физического недомогания. Слышится шаг, что приближает чью-то смерть. Я явственно слышу его, хотя в комнате никого, кроме нас двоих. Отдалившись от реальности, я словно вижу кино. Чувствую эту неопределенность, это удивление, разбавленное смиренной с судьбой гримасой. За что? На миг я не слышу рева толпы зрителей, я вижу лишь приговоренного, которому остались мгновения. Чьи легкие переводят последние кубометры воздуха, а перед смертью не надышишься. Я четко видел этот последний блеск в глазах, которым суждено закрыться. Какого это, знать, что сейчас тебя не станет?
Джереми замолчал, закончился стих. Я в немом шоке слышу, как глухо бьется мое сердце. Горечь осадком стекает по мне, заставляя сглотнуть. Слишком сложный, тяжелый стих. Что же сподвигло этого совсем еще молодого человека на такие терзания?
- Это прекрасно, - шепотом, чтобы не разбить образовавшуюся атмосферу, отвечаю я, немного хмурясь. На его фоне мои проблемы кажутся детским лепетом, что машинку не ту купили. Теперь в его глазах я вижу многое, что осталось в прошлом, что сказалось на нем. И я не нахожу, что сказать.

+1

17

... И смотрит в обыкновенном ожидании на Троя. Он ждет. Ждет слов, реакции, эмоций, каких-то изменений в лице или в позе, что угодно, что выдало бы его. Понравилось ли? Понял ли? Оценил ли?
Вздыхает, прикрывает записную книжку, заложив все на той же странице палец и откровенно пялится.
А Трой.
Трой Сандерс лежит, смотря куда-то в никуда, как-то нервно и взволнованно. Что случилось? Неужели так тронул? Шутить изволишь? Не поверю. Джеремая хмуриться, наблюдая, как Трой борется со своими эмоциями, а спустя какое-то время выдает короткую фразу шепотом. Она не была лживой ни по интонации, ни сама по себе, но Джер лишь усмехнулся. Он в это не верит. Не верит всем, кто хорошо откликается на его творчество, называя его хорошим, прекрасным, замечательным и прочими красивыми эпитетами. Это ведь все не так. То, что пишет он, и гроша ломанного не стоит. Прекрасно - это Джон Китс, Джордж Байрон, Перси Шелли, Оскар Уайльд и тот же пресловутый Шекспир ( не то, что бы Джеремая не любил Шекспира, просто это так заезженно и постоянно при упоминании английских поэтов), но никак не он. Боже упаси себя в ряд с этими именами поставить, это ж целый смертных грех!
Удивительно, но Джереми редко критиковали и как-либо оскорбляли его и его творчество, обычно это были мелкие замечания в университете исключительно для улучшения стиля письма, который ничуть не улучшился. Ему достаточно самокритики. Он практически с детства знаком с разными поэтами и прозаиками, знает, что такое хорошо, а что такое плохо. Посему, Берч совершенно определенно решает, что его писанина - это плохо. Что поделать, если ты родился графоманом, ни на что не способным, но жуть как хотевшим писать? Писать и быть чуточку услышанным людьми, которым он доверяет.
Однако, Сандерсу понравилось. Наверное, искренне. И как же "весело" получилось, хотя Адриан этого не планировал, стихотворение его тоже касается. Оказавшись по ту сторону баррикад, с ярлыком на шее и мешком на голове, его обступили сотни красных колпаков и остается лишь вопрос, кто первый его снимет и кто окажется под ним?
Джеру хочется что-то сказать, что-то то ли приободряющее, то ли относящиеся к стихотворению, то ли вернуться к старой теме о разговоре с родителями. Но он не находит слов, ибо что он может? "Не надевай этот чертов красный колпак"? Да он и не будет, ему не суждено, ему не дадут, как и всем остальным, кто был на той стороне осуждения. Да и вообще, намекать на то, что этот больной текст как-то связан с Сандерсом - некрасиво. Трой сам поймет, если еще не понял.
Именно поэтому Джеремая еще раз взглянул на него, вздохнул, ничего не сказав, еще раз открыл записную книжку и принялся листать страницы дальше. Нужно что-нибудь попроще, без метафор, максимально простое.
Нашел. Без названия. Недавнее, буквально несколько месяцев назад. Парень бегло читает его про себя и вновь погружается в ту самую раздирающую тоску, что была у него, когда он это писал. Кажется, веселых стихов сегодня не предвидится.
- В общем, следующее без названия, по первой строчке "Все, кого я люблю, умрут", - первая строчка просто обнадеживает на лучший исход. Ухмыляется. В горле пересохло. Хочется курить. Несмотря на простоту слога, скорее напоминающую подростковые стихи, тут куда больше боли, чем в предыдущем. И Джеремая начинает читать*.

В глазах снова восстают воспоминания того времени, еще настолько свежие, будто это было вчера. Вот он ставит точку в конце своего письма, а руки дрожат так, как если бы он совершал свое первое убийство. Бумага сворачивается, кладется в конверт, а нервы на пределе. У него в руках не письмо, написанное довольно смелым и уверенным слогом, а точно нож, которым он собирается зарезать сначала одного человека, а потом уже и себя. Хотя, судя по всему, сначала себя, а потом его, как бы парадоксально это не звучало. Ведь дойдет оно лишь к завтрашнему утру. И выходит, что у него на руках целых четыре трупа. Сначала Руфь, потом он сам, теперь отец и он. Все, кого он любил, умерли.
Все, кого я люблю, умрут.
Письмо падает на дно почтового ящика, стоящего на улице и у него точно сдают нервы. Назад дороги нет. А разве она была? Он быстро надевает на себя солнцезащитные очки и быстрым шагом топает в сторону Кингс-Кросс. Но мысли его не в Кингс-Кросс. Они летают от Гластонбери до Лондона, приземляясь то в "Доме", показывая плачущую мать над гробом отца, то в их уютном и теплом, показывая человека, который еще ничего не подозревает. Джеремая сам по себе не на вокзале. Он медленно растворяется в пространстве, в толпе, в мыслях. Таким растворенным он садится на свое место, прижимая сумку к себе руками.
Мама всегда говорила, что Боженька благосклонен к праведным людям. Он предоставляет им загробную жизнь, судя по их жизни. Кому рай, кому ад. Кому пение ангелов, кому вечные агонии в котле. Кому наливные яблочки, кому невыносимое общество сатаны. И, как говорила мать, многие люди не задумываются об этом, а потом пожалеют, что не вели праведную и простую жизнь, как мы. "А мы вели, правда, Ма? До того, как я уехал" - мысленно спрашивает Джеремая и в голове тут же появляется ответ - "да, вели". Если вели, значит отец попадет в хорошее место, он ведь тоже верил в это и жил, как надо. Ка надо в библейском или около того представлении. Интересно, а Библия призывает к равнодушию? Интересно, а я попаду в какой-нибудь загробный мир?
Или я просто перестану существовать?
Как же это неправильно, когда ты смиряешься с чьей-то смертью. Да еще и так быстро. Может быть просто потому что я ее не видел. Может быть потому что я и без того не видел его и не слышал три года до этого. Ты ужасный сын, Джеремая. Ужасный. Хуже нет. А сейчас ты приедешь и еще больше ранишь мать своим видом.
Ужасный еще и потому, что мысли все равно возвращаются отнюдь не к смерти отца, а к одному и тому же. К тому, почему так больно сейчас слушать, как стучат колеса. К тому, почему так больно сейчас смотреть в окно и видеть, как Джер мчится все дальше и дальше. И хоронить. Хоронить. Хоронить.
Может быть я все еще глупый маленький мальчик,
потому что взрослые не плачут навзрыд в общественном месте. Плечи подрагивают, тело все больше и больше пытается слиться с сиденьем, но ничего не получается.
Все кончается. Все кончилось. Все кончилось.
Все умерло.

Берч дочитал стихотворение, похожее на подростковый лепет. На этот раз речь не блистала никакими яркими интонациями, чтобы передать как можно больше, он читал это так, будто это было стихотворение совсем не о смерти, а какая-то левая статья в газете о том, что вновь назревают выборы в парламент. И на этот раз он не хочет видеть никакую реакцию, потому что это было очевидно, что больше никаких восторгов не будет, слишком уж оно простое и ничего не передающее.
Адриан кинул книжку на кровать рядом с собой. Нужно как-то абстрагироваться от того, что накатило, иначе ночь превратиться в температурную сопливую драму, которую никому не хочется. Тянется за сигаретой, через момент прикуривает. Как же так быстро получилось, что из достойного настроения все скатилось в говно? Надо его поднимать.
Поэтому Джеремая цепляет на себя ухмылку, смотрит на Троя, стараясь максимально не выискивать в нем реакции.
- Чай или кофе? - Спрашивает он, вставая с кровати. Нужно сделать паузу. Нужно расслабить мозг и снова непринужденно заговорить о том, что тревожит Сандерса. Нужно не нагружать своими, а помочь решить его.
Не то что бы он бежал или скрывал свое прошлое, готовый даже лгать насчет него, совсем нет, просто не сейчас, ведь начинали они не с этого.

*А прочитать его можно в дневнике.

+1

18

День грозил скатиться во что-то хмурое, тяжелое как бетонный блок, давящее на сознание. Никакой легкости, настроение из обычного тянулось за черту "люди, не говорите со мной, я где-то на дне". Я не фанат стихов и сам их не пишу. Максимум, что у меня могло выйти, это "маша любит сашу, а я творю парашу". Но мне всегда казалось необъяснимым волшебством, когда у людей из ниоткуда обыденная реальность складывалась во что-то красивое, во что-то, что хочется цитировать. Некоторые стихотворения, что я читал в школьном учебнике литературы, казалось, были пропитаны кислородом, ими хотелось дышать, не надышаться. Они дурманили мозг, и ты ходишь после простого прочтения день как не в себе. Как же все-таки слова, которыми ты пользуешься ежедневно, могут причудливо складываться вместе, образуя магию. Это дано далеко не каждому, но порой классики так не трогают тебя, как обычные особо неприметные люди. Они могут заставить океан литься из игольного ушка, могут время видоизменять, давать неживому жизнь и наоборот. Как у них это получается, я не представляю, но здорово, что получается. Мама редко читала мне на ночь, но те произведения, что я слышал, стоили быть услышанными абсолютно всеми людьми на планете. Я сказал, я не фанат? Возможно, я немного соврал.
Растерянным взглядом я одарил Джера, оставившего меня в смятении и запутанных чувствах. Я не был уверен, что стоит еще как-то отзываться о его произведении, думаю, по мне и так было видно, что где-то в душе моей с рваных краев земли сорвался человек и теперь летел в бездну. Хотелось свернуться клубочком и немного подумать, побыть наедине с собой. Может, позже, когда горизонт съест солнце, а Джеремая будет спать, я прокрадусь вниз на диван и так и поступлю.
Парень назвал следующее и я уже понял, что оно будет не менее трагичным. Тем не менее, никаких признаков огорчения я не подал. Смысл огорчаться раньше, чем услышишь то, что может тебя огорчить? Да и потом, не все же радоваться, горе тоже должно присутствовать. И если радость и счастье недолговечно и дает тебе передышку, горе и переживания делают тебя сильнее и мудрее. Так что я кивнул и приготовился, положив голову на подушку и смотря на Берча снизу вверх.
Знаете, на этот раз меня никуда не уносило. И никаких картинок не представало перед моими глазами. Я просто слышал его голос, слегка взволнованный, обеспокоенный на самую малость. Или мне так показалось. Строки говорили о смерти, о том, что будет за нею и будет ли вообще. Признаюсь, я часто думал об этом, особенно часто тогда, когда одноклассники только начали ломать мою жизнь. Думал, что не вынесу этого, что смерть это выход, побег от реальности в пустоту. Или не в пустоту? Или я смогу получить еще один шанс? Переродиться кем-то, об этом полно в религиях и интернете. тогда почему я запомнил именно эту жизнь? И запомню ли ее я? И будет ли у меня вообще чем запоминать? На конечных строках мое желание обнять и успокоить Джера, тем самым больше успокаиваясь сам, возросло до опасной отметки, поэтому я просто жалостными глазами смотрел на чтеца, надеясь, что этого ему будет достаточно. Все же кое-что я не смог не сделать. Моя рука сама потянулась к пустой руке Джеремаи и легонько сжала ее. Я еще немного надеялся, что не выгляжу глупо, но даже пусть и так. Хочется еще прошептать, что все будет хорошо, да только это шепчут когда уверены в этом. Из моих уст эта фраза прозвучит фальшиво. Я не могу сказать этого, потому что не признаю себя счастливым.
Сигарета, всполох огня, дым. Я убираю руку, обратно на шею, которая уже и сама похолодела. Дурацкое у меня кровообращение в организме.
- О, эм, чай, если можно, - кашлянув, я только потом понял, что лучше сам все сделаю, больному требуется покой же. - Давай я сам? А ты лежи, еще температуру нагонишь.
Я мигом подорвался и спустился по лестнице. Блин. Его-то я не спросил, что он будет. Мда. Что-то сегодня я особенно туговат. В небольшом замешательстве, я остановился рядом с ванной комнатой на пути к кухне. Надо привести себя в порядок. Теплая вода сейчас очень кстати, открываю кран и набираю полные ладони. Умываюсь. Это вроде ритуала очищения от посторонних мыслей, становится легче. Решив, что это будет немного некультурно, хоть мне и указали, чем можно вытираться, я промокаю лицо и руки своей же футболкой. Присаживаюсь на край ванной, закрываю глаза и опускаю голову. Все хорошо, как мантра, все хорошо, хотя не хорошо, но все хорошо. Вдох, выдох. Надо вернуться. Я же только человек, человеку свойственно что-то забывать, господи, пусть меня не посчитают ненормальным, но я вновь поднимаюсь по лестнице к Джеру.
- А ты что будешь?

0


Вы здесь » PENNY DREADFUL » ПРОВАЛЫ В ПАМЯТИ » we all fall down.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC